Глава 21

Голод — это первый тиран. И самый беспощадный…

* * *

МИЛАНА

Такси мчалось по ночному городу, а мои мысли все ещё были про марафон.

Вспоминала движения Дана, его хищную грацию, с которой он рассекал дорожку, его взгляд.

— Ты классно плаваешь, — сказала я, глядя на его профиль. — И Сергей тоже. У вас есть все шансы победить.

Он усмехнулся, не поворачивая головы. Уверенная, почти дерзкая усмешка.

— Так и будет.

Он сказал это так, будто это закон природы. Самоуверенный весь такой, но я верила, что раз он сказал, то так и правда, будет.

Мы не пошли в ресторан.

Такси остановилось у ресторана, откуда вышел официант и передал Данилу несколько тяжёлых бумажных пакетов, от которых потянуло божественными ароматами. Явно что-то мясное заказал.

— Что ты заказал? — спросила я, когда машина тронулась.

— Всё самое вкусное, — он обернулся, и в его глазах вспыхнул какой-то тёмный огонёк.

Дан посмотрел на меня, как на десерт, чем вызвал мурашки по коже.

Мы вошли в его квартиру.

Он бросил пакеты на барную стойку и тут же обернулся.

Я только разулась, сняла куртку, но не успела дальше и шага сделать, как его руки уже были на мне, твёрдые, сильные, властные.

Он прижал меня к стене в прихожей.

— Ещё в бассейне хотел тебя до невозможности, — его голос был низким, хриплым. Горячее дыхание смешалось с моим. — Раздевайся, малышка. Хочу тебя так, что член болит и вот-вот взорвётся. После секса поедим.

Он не просил, а приказывал, требовал.

И от этой грубой, лишённой всяких романтических покровов, прямоты у меня внутри всё перевернулось.

Это было… примитивно, но возбуждающе.

Я нервно хихикнула, пытаясь снять напряжение, которое сгущалось между нами, густея с каждой секундой.

Но его взгляд был серьёзным и напряжённым до предела.

В его серых глазах я читала не шутку, а ту самую боль, о которой он говорил, жгучую, настоятельную потребность во мне.

— Дан… — успела я выдохнуть его имя.

Он взял мою ладонь в свою и без лишних церемоний прижал её к своему паху, поверх джинсов.

И смех застрял у меня в горле.

Под тканью я ощутила твёрдый, мощный бугор, пульсирующий жаром. Он был огромным, напряжённым и реальным доказательством его слов.

Глубоко внизу живота возникло ответное сжатие, тёплый, влажный прилив.

Это была чистая физиология, лишённая стыда.

Приятный, почти головокружительный шок от осознания: я сделала это, я вызвала в этом сильном, контролирующем себя парне такую дикую, неконтролируемую реакцию.

В этом была странная, первобытная власть женщины, способной лишить разума. И мне это чувство понравилось.

— Милана, ты… в воде такая сексуальная… — пробормотал он, его губы скользнули по моей скуле к уху.

— Я была в закрытом купальнике и в дурацкой шапочке, — хмыкнула я, но голос уже дрожал.

— Ты не понимаешь, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько отчаяния и голода, что у меня перехватило дыхание. — Ты вся мокрая… влажные губы, глаза такие огромные… А он смотрит на тебя… — Дан не договорил, кто «он», а я поняла. Игорь. Его ревность, ярость, всё это вылилось сейчас не в драку, а вот в это. В жадное, почти болезненное желание.

Он накрыл мои губы своими, и этот поцелуй не был нежным.

Он был жёстким, поглощающим.

Его язык был требовательным, почти грубым.

Дан целовал меня так, будто хотел выпить всю мою сущность, стереть все взгляды, все мысли, оставив только свой вкус и запах.

Его руки сжимали мои плечи с силой, которая граничила с болью, но боль эта была сладкой, желанной.

— Милана, детка моя… — прошептал он, отрываясь, и его голос был хриплым от страсти. — Раздевайся… Нет, я сам. Сам с тебя всё сниму.

Он не повёл меня в спальню, он развернул меня и подтолкнул к кухонному столу.

Холодная, гладкая поверхность древесины встретила мои ладони.

Он усадил меня на край, и его движения были быстрыми, решительными, лишёнными всякой нежности.

Сначала он стянул с меня свитер через голову одним резким движением.

Потом наклонился, его пальцы щёлкнули пуговицами на моих джинсах и стянул их вместе с носками, и я осталась перед ним в одном простом белье, в простых хлопковых трусиках и лифчике.

Он посмотрел на меня жадно, и его взгляд был таким голодным, что кожа под ним горела.

— Такая… милая… — пробормотал он, и его большие, грубоватые руки обхватили мою грудь через ткань лифчика.

Он не стал возиться с застёжкой, просто потянул чашечки вниз, освобождая грудь.

Прохладный воздух и его горячий взгляд заставили соски моментально затвердеть.

Он наклонился и взял один в рот, не лаская, а жадно, с лёгким прикусыванием.

Волна острого, почти болезненного удовольствия ударила прямо в низ живота.

Я вскрикнула, вцепившись пальцами в его волосы.

Потом его руки скользнули к моим трусикам.

Он не снял их, а просто взял за края и, не отрывая губ от моей груди, резко рванул в стороны.

Тонкая ткань порвалась.

Я вздрогнула от неожиданности и этой демонстративной, грубой силы.

Данил отстранился, его глаза метнули на меня быстрый, оценивающий взгляд, как я, полуголая, сижу на его столе совершенно голая.

И он начал срывать с себя одежду.

Футболка полетела куда-то в угол. Джинсы упали на пол.

Он стоял передо мной полностью обнажённый, и я, как и в первый раз, не могла оторвать от него глаз.

Дан был шедевром.

Каждый мускул был напряжён, кожа блестела в полумраке кухни.

А между ног… он был огромным, тяжёлым, вздымающимся в полной, пугающей и восхитительной готовности.

Я облизнула внезапно пересохшие губы.

Дан шагнул вперёд.

Его руки обхватили мои лодыжки и сжали, и прежде чем я успела понять его намерение, он резко закинул мои ноги себе на плечи.

Я ахнула, потеряв равновесие, и упала на спину на холодную столешницу.

Мурашки побежали по коже, от холода или от его прикосновения, я уже не понимала.

Он придвинул меня к краю стола, его бёдра врезались в мои.

Его взгляд, тёмный и неумолимый, был прикован к тому месту, где я была полностью открыта ему.

— Дан… — попыталась я прошептать, но он уже наклонился.

Не было ласк, не было прелюдий.

Одна его рука осталась на моём бедре, впиваясь пальцами в кожу, а другой он направил себя к моему входу.

Я была влажной, готовой, всё моё тело откликнулось на его агрессию своей собственной готовностью.

И он вошёл с одного мощного, решительного толчка, на всю длину.

Воздух вырвался из моих лёгких со стоном.

Он заполнил меня полностью, растягивая, занимая каждую частичку пространства.

Это было интенсивно, почти болезненно в своей полноте, но боль тут же растворилась в волне ослепляющего ощущения заполненности.

Дан не дал мне привыкнуть к себе, не стал ждать.

Он начал двигаться.

И это не было занятие любовью.

Это было трахом в самом чистом и животном смысле этого слова. Жёстким, неистовым, почти яростным трахом.

Его бёдра бились о мои с такой силой, что стол подо мной содрогался, скрипел, угрожая развалиться.

Каждый его толчок был глубоким, выбивающим дух.

Он держал мои ноги на своих плечах, контролируя угол, контролируя глубину, заходя так глубоко, что мне казалось, он касается самой моей души.

— Вот так… — рычал он сквозь стиснутые зубы, его лицо было искажено гримасой концентрации и невыносимого наслаждения. — Ты вся моя, детка… Чувствуешь? Вся. Никто… Никто на тебя так смотреть не будет…

Это была ревность.

Это был его способ стереть сегодняшний день, стереть взгляды Игоря, стереть всё, кроме себя.

И я… я принимала это, более того, я горела от этого.

Каждый удар зажигал внутри меня новый вихрь ощущений.

Глубокая, пульсирующая теплота сменялась острыми вспышками чистейшего удовольствия, когда он задевал особенно чувствительное место.

Моё тело отзывалось ему судорожными сжатиями, мои пальцы впивались в холодную деревянную столешницу, я издавала звуки, которые никогда раньше не слышала от себя, это были хриплые, разбитые стоны, его имя, перемешанное с мольбами, смысл которых терялся в этом вихре.

Он смотрел на меня и его взгляд не отрывался от моего лица.

Дан видел каждую мою гримасу.

И в этом взгляде была не просто страсть, была ярость, жажда и боль.

Как будто это был последний секс в его жизни.

Как будто завтра не наступит.

— Кончай, Милана, — приказал он, его голос был грубым, надтреснутым. — Кончай для меня, малышка. Сейчас.

Его слова, команда, стали последним толчком.

Тело, доведённое до предела этой грубой, безжалостной стимуляцией, взорвалось.

Спазм такой силы, что я выгнулась дугой, оторвавшись от стола, закричав в пустоту над его плечом.

Мир сузился до шума в ушах и пульсирующей волны наслаждения в животе, смывающей всё на своём пути.

И он последовал за мной.

С низким, сдавленным рыком, который вырвался из самой глубины его груди.

Он вогнал себя в меня ещё глубже, до предела, и я почувствовала внутри горячий, мощный выброс.

Он кончал так же, как и трахал — безудержно, яростно, отдавая всё.

Дан обрушился на меня всем весом, прижав к столу, его дыхание было горячим и прерывистым у моей шеи.

Мы лежали так, единственные звуки были — это наш тяжёлый, сбившийся ритм дыхания.

Потом он медленно, будто через силу, поднялся на локти.

Он посмотрел на меня, и ярость в его глазах потихоньку угасала, сменяясь чем-то другим. Усталостью и удовлетворением. А ещё тенью уязвимости, которую он показал только мне.

— Вот теперь, — выдохнул он, и его губы дрогнули в подобии улыбки, — можно и поесть.

И я рассмеялась.

Слабый, счастливый, немного истеричный смех, потому что только что пережила ураган, а он говорит сейчас еде.

Но самое вкусное только что случилось со мной на этом самом столе.