Глава 28

* * *

МИЛАНА

Дан настоял, чтобы я собрала свои вещи, самые необходимые, и не необходимые тоже и переехала к нему.

Он помог со сборами.

Написала смс-ку подруге, чтобы она не переживала и не делала глупостей. Чтобы тусила с Сергеем, а не с кем-то ещё, и непонятно, где.

Ответ прилетел быстро. Карина прислала тонну смайликов.

По пути к нему мы заехали и пообедали в ресторане.

Не только пообедали, мы ещё поговорили.

Дан подробно рассказал о злополучном споре.

Преодолевая себя, он признался, что именно хотел со мной сделать. Что думал.

Слушать и слышать это, было неприятно и очень больно.

Но я понимала и видела, что он сожалеет, по-настоящему. И раскаивается.

Я рассказала ему о своём даре, ещё раз. Рассказала о видениях и его ауре, которую больше не вижу. Черноты больше нет. Надеюсь, это хорошо. Потому что у Карины я не видела ничего, кроме самого видения.

Рассказала ему и про Карину. Она была причиной того, что вчера я осталась с ней, а не с ним.

Кажется, Данил поверил мне. Наконец-то, поверил, что у меня есть тёмный, даже я бы сказала проклятый дар.

Мы долго так сидели, говорили, до самого вечера.

Потом поехали к нему.

Квартира Дана встретила нас тишиной. Не гнетущей пустотой, а ожидающим спокойствием.

Я стояла посреди гостиной, всё ещё чувствуя онемение где-то глубоко внутри, будто после сильного удара.

Боль от слов Игоря и признания Дана была жива, она пульсировала под рёбрами.

Дан не бросился на меня с объятиями. Не пытался что-то сказать.

Он стоял в двух шагах, смотрел на меня, и в его глазах читалась вся сложная карта этого дня: раскаяние, страх, желание и решимость действовать и жить иначе.

— Я не знаю, как это делается, — сказал он наконец, голос низкий, без привычной хрипотцы. — Как… исцелять раны… не знаю, Милана. Я умею только наносить их. Но для тебя… я научусь.

Это было признание в беспомощности.

Он медленно приблизился.

Его пальцы коснулись моей щеки, очень нежно, почти несмело.

Прикосновение было вопросом. «Можно?»

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Глоток воздуха застрял в горле.

Его ладонь легла на мою щеку полностью, тёплая, шершавая от старых шрамов и тренировок.

И тогда я увидела в его глазах слёзы. Нет, он не плакал. Они просто стояли в его глазах, делая его серые глаза жидким серебром, абсолютно прозрачными.

Его неприкрытая уязвимость меня тронула окончательно.

Дан снял с меня куртку.

Когда ткань соскользнула с моих плеч, он аккуратно повесил на спинку стула.

Потом был свитер.

Его пальцы скользнули под ткань, коснулись рёбер, и я вздрогнула от нежности его касания.

Каждое движение, каждый вдох, малейшая дрожь, всё это был язык. После нарушения доверия, после эмоциональной травмы, моё тело начало искать угрозу даже в желанном прикосновении.

Дан интуитивно или сознательно, вёл переговоры с моим телом. Замедлял темп. Делал паузы. Давал моей нервной системе время понять, что с ним безопасно.

Он опустился передо мной на колени. Посмотрел снизу вверх, его руки обхватили мои бёдра, не сжимая, просто держа.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — И я чуть не превратил твою красоту в грязь. Ох, Милана… Я такой идиот.

Его губы прикоснулись к моему животу поверх тонкой ткани футболки. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но он обжёг меня.

Его губы, дыхание, словно смывали с моей кожи невидимую грязь тех мерзких слов.

Когда он снял с меня футболку, и я осталась в одном простом хлопковом лифчике, он не набросился на застёжку. Он просто смотрел.

Медленно, внимательно, изучал каждую родинку, каждую линию, как будто впервые меня видел.

— Можно? — спросил он, пальцы замерли у застёжки на спине.

Я могла только кивнуть. Ком в горле стал размером с яблоко.

Он расстегнул лифчик.

Ткань ослабла, но он не стянул его.

Он позволил ткани соскользнуть, следил за моей реакцией. Когда грудь освободилась, я невольно скрестила руки, прикрываясь. Жест стыдливости.

Он мягко, но настойчиво развёл мои руки в стороны.

— Не прячься. Пожалуйста. Дай мне тебя увидеть.

Он наклонился и прижался губами к груди, прямо над сердцем. Губы были горячими и мягкими. Он не целовал, не ласкал. Он просто держал их там.

Потом он поднял голову, и его глаза снова встретились с моими.

— Всё, что было между нами… это всегда был я. Настоящий. Я не играл с тобой. Тот самый подонок, который затеял спор… он умер в ту секунду, когда ты взглянула на меня. Клянусь тебе.

И я поверила. Не словам. А его коленям на полу, его слезам на моей коже, этой немой мольбе в его тоне, голосе.

И он обнял меня по-настоящему, поцеловал в макушку, прижимал так, будто думал, что я сейчас исчезну.

Он поднял меня на руки и отнёс в спальню. Уложил меня, как драгоценность, и начал раздеваться сам.

Делал это медленно. Вот он. Весь передо мной. Со шрамами и с силой, но и с этой новой, пугающей мягкостью в глазах.

Когда он лёг рядом, его тело не накрыло меня. Он прильнул ко мне. Кожа к коже.

И началось самое главное.

Он не торопился.

Медленные, плавные, повторяющиеся движения. Поглаживания всей ладонью от шеи до крестца и обратно. Давление ровное, успокаивающее. Его руки словно говорили со мной: «Ты в безопасности. Я не причиню тебе боли».

Под этими прикосновениями что-то внутри меня начало таять. Ледяной ком под рёбрами треснул. Я вздохнула глубоко, с дрожью и из глаз потекли слёзы.

— Плачь, — прошептал он мне в волосы. — Всю боль отдай мне. Я всё приму.

И я плакала. А Дан обнимал меня, его руки продолжали своё дело. Они согревали, успокаивали, переписывали память тела. Каждое место, где могла бы поселиться память о предательстве, он заполнял теплом, вниманием, бесконечным терпением.

Потом были его губы. Они касались моих плеч, запястий. Он целовал внутренние сгибы моих локтей, где кожа тонкая и синие вены проступали близко к поверхности.

Когда его ладонь скользнула между моих бёдер, от потока нежности, эмоционального высвобождения, я была уже влажной.

Его пальцы двигались медленно.

Он смотрел мне в лицо, читая каждую эмоцию, и его движения подстраивались под моё дыхание.

— Ты чувствуешь? — прошептал он, и его палец совершил невероятно нежный, точный круг. — Это… только наше.

То, что было разбито, начало срастаться под его прикосновениями. Доверие возвращалось не через разум, а через кожу, нервы, через эту глубокую, животную связь.

Он вошёл в меня, когда моё тело уже звало его само.

Он не стал двигаться сразу. Он лежал, полностью погружённый, его лоб был прижат к моему, наше дыхание смешалось.

Это было как слияние душ, для которого тела стали просто проводником.

А потом началось движение. Не яростное, не доминирующее, а глубокое, медленное, но такое сильное, как прибой.

Я обвила его ногами, чтобы углубить нашу связь. Мои руки вцепились в его спину, не оставляя царапин, а просто держась.

Мы смотрели друг другу в глаза, и в его серых глубинах я видела отражение собственной боли и собственного исцеления.

Дан стал моей болью, но и он — моё лекарство.

Оргазм пришёл волной тёплого, золотого света, который разлился из самой глубины моего живота, заполнила каждую клетку и выливаясь через край в тихом, прерывистом стоне.

Это было окончательное освобождение. От боли, недоверия, страха.

Дан почувствовал это, его ритм сбился, и он кончил с тихим, сдавленным рыком, вогнав себя в меня до предела, как будто пытаясь оставить внутри частичку своей бесконечной нежности.

Он не выскользнул сразу. Он остался внутри, тяжёлый, реальный, и медленно опустил голову мне на грудь.

Его дыхание было горячим и влажным на моей коже. И я почувствовала, как по его влажной спине пробегает лёгкая дрожь.

Тишина, что наступила, была наполнена ароматом наших тел, тактом двух сердец, постепенно успокаивающихся в унисон.

И прощением, которое наконец опустилось на нас, как тяжёлое, тёплое одеяло.

Дан поднял голову. Его глаза были чистыми, усталыми, и бесконечно серьёзными.

— Я больше никогда не причиню тебе боли, — сказал он. — Ты — моя, Милана. И я буду любить и хранить тебя.

Я провела пальцами по его мокрым от пота вискам.

— Мы… будем хранить друг друга, — прошептала я.

Потому что именно это и произошло.

Эта ночь была не о том, чтобы он «заслужил» прощение. Она была о том, чтобы мы оба, два травмированных, несовершенных человека, нашли способ касаться друг друга, не раня.

Нашли способ любить, не разрушая. Построили первый, шаткий мост из прикосновений, поцелуев и тихих слёз над пропастью, которая ещё совсем недавно казалась непроходимой.

Он обнял меня, прижал к себе, и в этом объятии уже не было отчаяния. Была надежда.

* * *

ДАНИЛ

Утро. Сегодня всё хорошо.

Милана у меня дома. Наверное, уснула сладко после того, как проводила меня.

Мышцы помнили каждое её движение, каждую дрожь под моими ладонями, каждый тихий вздох, смешанный со слезами.

Но в теле сейчас не было приятной усталости. Оно напряжено, как струна.

Сегодня снова тренировка. И я знал, что Игорь на неё придёт. Такие, как он, всегда приходят. Чтобы увидеть результат. Чтобы напиться чужой боли.

Мы с Сергеем и Тимуром уже разминались, когда он появился.

Прикатил, урод, моём байке. Демонстративно заглушил двигатель, слез с байка, потянулся, и на его лице расплылась наглая, самодовольная ухмылка.

Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся ещё шире, подмигнул.

Как будто мы с ним разделяли какой-то грязный секрет. Как будто он сделал мне одолжение.

В тот миг во мне не закипела кровь. Наоборот. Всё внутри застыло, даже опустело.

На меня накатила диссоциативная ярость. Эмоции были настолько огромны, что сознание отделилось от них, чтобы действовать с хирургической точностью, минуя все моральные и социальные ограничители.

Вот что сейчас случилось со мной.

Всё человеческое, всё, что связывало меня с Игорем за годы «дружбы» — веселье, выпивка, глупые авантюры, всё испарилось.

Передо мной был не человек, а объект. Точнее, проблема, требующая решения, даже устранения.

Я не стал орать про предательство.

Слова и мой гнев были бы для него наградой. Они дали бы ему важность.

Я просто перестал делать разминку, выпрямился и пошёл к нему. Спокойно.

Он увидел моё лицо, и ухмылка сползла с его губ.

В глазах мелькнуло сначала недоумение, потом возник трусливый испуг.

Игорь отступил на шаг.

— Шрам, слушай, я…

Мой первый удар пришёлся ему в солнечное сплетение. Короткий, жёсткий апперкот, в который я вложил вес всего тела.

Раздался глухой, сочный звук «уфф».

Воздух с присвистом вырвался из его лёгких.

Он согнулся пополам, глаза вылезли на лоб от нехватки кислорода и шока.

Я не дал ему упасть.

Левой рукой схватил за волосы, выпрямил.

Правой — прямой удар в нос. Хруст хряща под моими костяшками был приятным звуком. Кровь брызнула горячими каплями на мою футболку и его лицо.

О, это была не драка. Драка подразумевает обмен. Сопротивление. Агонию.

Здесь не было ничего из этого.

Я методично, холодно разрушал его физическую оболочку, как инженер разбирает неисправный механизм.

Каждый удар преследовал конкретную цель: лишить равновесия, причинить максимальную боль без потери сознания.

Удар в печень левой, крюком. Он застонал, высоко и жалко, как подбитый зверь.

Его тело обмякло, но я снова держал его за волосы.

— Ты… не мужчина… — наконец вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы. — Ты посмел открыть свой грязный рот и наговорить ей гадостей.

Правый хук в челюсть. Его голова дёрнулась назад с противным щелчком. Глаза закатились.

Я бил и в каждом ударе была вся вчерашняя боль в её глазах. Весь её стыд. Вся та невыносимая хрупкость, которую она мне доверила и которую он попытался раздавить.

Я бил за каждую её слезу, которую потом целовал.

За каждый её вздох, который слушал, затаив дыхание.

Я бил его за ту святую тишину, что была между нами ночью, и которую он осквернил своим гнусным враньём.

Где-то на периферии сознания я слышал голоса Сергея и Тимура.

Они кричали мне что-то. Но звук доходил как сквозь водную толщу моей холодной ярости уже искажённым и бессмысленным.

Игорь был уже окровавленной куклой в моих руках.

Его лицо стало бесформенной маской из синяков, крови и отёков. Он не сопротивлялся. Он просто висел на моей руке, вцепясь в неё слабеющими пальцами, и хрипел.

И тогда меня оторвали от него.

Сильные руки Сергея и Тимура вцепились в меня с двух сторон, оттащили.

Я не сопротивлялся. Работа была сделана.

Игорь рухнул на асфальт, свернувшись калачиком, и закашлялся кровавой пеной.

Он плакал. Тихо, по-детски всхлипывая. Но не от раскаяния. От боли и унижения.

Я отряхнулся, поправил футболку. Дышал ровно. На руках не было ни царапины. Это было самое пугающее, ясность ума после абсолютного насилия. Как будто я только что вышел из душа, а не превратил бывшего друга в кровавое месиво.

Я подошёл к нему, наклонился. Он зажмурился, замер, ожидая нового удара.

Я не ударил, а сказал:

— Ты теперь мёртв для меня. Мёртв для всех нас. Ты — ничто. Если подойдёшь к ней, посмотришь на неё, скажешь хоть слово… я не буду бить. Я оторву тебе яйца и затолкаю их тебе же в твою вонючую глотку. Понял меня?

Он что-то прохрипел. Что-то вроде «понял». Я не стал вслушиваться.

Выпрямился. Игорь, постанывая, поднялся и, скрючившись, заковылял на своих двоих в сторону универа, оставляя за собой неровную цепочку капель крови на сером асфальте.

Он шёл медленно, пошатываясь. Это было жалкое, отвратительное зрелище.

Только когда он скрылся за углом, напряжение начало спадать. Руки задрожали, отзвук адреналина. Я глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе ощущение реальности.

— Какого хера, Дан⁈ — рявкнул Сергей, подходя ко мне. Его лицо было бледным от гнева и недоумения. — Ты что, с катушек съехал? Мы не животные! Ты же его в лепёшку размазал! Я удивляюсь, как он ещё встал на ноги!

Я посмотрел на него. Мой взгляд, должно быть, всё ещё был пустым и холодным, потому что Сергей отступил на полшага.

— Он рассказал ей про спор, — сказал я ровно. Каждое слово падало, как камень. — Но не просто рассказал. Он сказал, что я хвастался подробностями наших ночей с ней. Что обещал «передать» её после спора друзьям поразвлечься. Что называл её лёгкой добычей. Много дерьма на неё вылил.

Сергей замер. Его лицо изменилось. Исчез гнев. Появилось что-то другое. Омерзение. Глубокая, холодная неприязнь. Он медленно провёл рукой по своим волосам, вздохнул.

— Я тебе говорил, что с ним будут проблемы, — проговорил он тихо, но в его голосе звучала сталь. — Он конченая сволочь. Что теперь с этим марафоном? Всё, отбой? Или четвёртого найдём?

Я кивнул, благодарный ему за эту мгновенную перестройку, за то, что он не стал читать мораль, а сразу перешёл к делу.

Так поступают настоящие друзья. Они могут не одобрять твой метод, но они всегда на твоей стороне против врага.

— Ничего не всё. Найдём замену, — сказал я.

И тогда раздался низкий, гулкий голос, похожий на отдалённый раскат грома.

— Не надо никого искать.

Мы обернулись. Тимур, «Кинг-Конг», стоял чуть поодаль. Он наблюдал за всей сценой молча, его лицо оставалось невозмутимым. Но в его глубоко посаженных глазах горел холодный огонь.

— Мой брат, — продолжил он, — будет четвёртым. Он сильнее меня. И плавает хорошо.

Вот так просто и без эмоций.

В его предложении не было просьбы. Он вводил в нашу стаю своего брата.

Он видел, как я защищаю своё. И теперь предлагал мне часть своего мира, своего брата. Взамен на что? На место в новой стае. На уважение. На братство, которое Игорь своими руками разорвал в клочья.

Я посмотрел на Сергея. Он едва заметно кивнул. Доверяет. Мы оба доверяли Тимуру больше, чем доверяли Игорю после всех лет.

— Отлично, — сказал я, и моё лицо наконец расслабилось, приняв знакомые черты Данилы Белова. — Тогда сейчас побегаем. А вечером встретимся в бассейне. Будем знакомиться.

Они кивнули и мы побежали. Втроём. Наш ритм по асфальту был жёстче, чётче, чем вчера. В нём появилась новая синхронность.

Одна стая умерла сегодня утром. Родилась другая. Более сильная. Более преданная. Более опасная. Потому что её скрепляли уже не общие кутежи и глупые споры. Её скрепляла общая граница, проведённая кулаками. И общее понимание того, что есть вещи, которые нельзя прощать. Никогда.

Я бежал, и ветер свистел в ушах, смывая последние следы той ледяной пустоты. На смену ей приходило новое чувство… тяжёлое, взрослое, ответственное. Чувство вожака. Того, кто не просто ведёт за собой, но и защищает. Кто карает. Кто строит новое.

А где-то глубоко внутри, в самом тёплом и защищённом уголке, жила память о её взгляде сегодня утром, когда я уходил. Она не сказала «будь осторожен». И в её глазах не было страха, было доверие. К тому, какой я есть. Даже к тёмной части меня.

И ради этого доверия, ради её понимания, я был готов стать кем угодно. Хирургом, вырезающим гнойник. Архитектором нового мира. Чем и кем угодно. Лишь бы она продолжала смотреть на меня так — без ужаса, но с полным знанием всей моей тёмной, сложной правды.

Мы бежали. И каждый удар сердца, каждый вздох наполняли лёгкие не только воздухом, но и новым, суровым смыслом.