Глава 27

* * *

ДАНИЛ

Утро было холодным и мокрым.

Где-то в районе семи утра мы встретились у стадиона.

Я, Сергей и… Тимур. Кинг-Конг.

Он стоял чуть в стороне, молчаливый, как скала.

Два метра роста, ширина плеч такая, что присвистнуть хочется, и лицо, на котором история каждой драки была высечена как на топографической карте.

Нос явно знакомился с кулаками не по одному разу.

Но в глазах не было тупой злобы, в них было спокойствие и готовность. Как у бульдога, который знает свою силу и не спешит её демонстрировать.

— Ну что, начнём треню? — Сергей, стоящий рядом, светил свежим, лиловым фонарём под левым глазом.

Он поймал мой взгляд и хмыкнул.

— Я его уговаривал, но не деньгами. Сказал, что тебе нужны не мальчики на побегушках, а воины. Немного, как водится, объяснил на языке силы.

Я кивнул, подходя к Тимуру.

Пожали руки.

Его хватка была такой, что кости хрустнули, не со зла, просто так, по-мужски.

Я не дрогнул. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— В марафоне по плаванию побеждать будем, — сказал я просто. — Серый всё рассказал?

Тимур кивнул.

— Я хорошо плаваю, — голос у него был низкий, гулкий, будто из глубокой пещеры.

Игоря не было.

Я проверял телефон каждые пять минут во время разминки.

Ни звонков, ни сообщений. Тишина, от которой внутри всё сжималось в холодный, злой комок.

Я позвонил ему. На мой звонок не ответил.

— Он не придёт, — сказал Сергей, выполняя рывки.

Его лицо было невозмутимым, но в голосе звучала злая горечь.

— Вчера вечером мне написал, что возможно не придёт, что голова у него болит. А по-моему, он просто сдулся. Стал… ненадёжным. И странным. Злобным каким-то.

Я резко выдохнул, чувствуя, как адреналин от злости начинает подкрашивать мир в резкие тона.

— Он не стал ненадёжным, Серёг. Он всегда таким был. Просто раньше скрывал это, смазывался его характер под общим кутежом и иллюзией братства. А сейчас, когда потребовалось напрячься, когда появилось то, что для меня важно… его натура вылезла наружу. Гнилая и трусливая.

Мы побежали. Втроём.

Ритм наших ног по влажному асфальту был жёстким.

Я задавал темп, Сергей держался, его дыхание было ровной, шипящей машиной.

Тимур… Тимур бежал, как бульдозер. Казалось, он не бежит, а движет землю под собой. Мощно, неуклюже, но с чудовищной силой. Но он не задыхался. Его лёгкие работали, как кузнечные мехи.

В этом была какая-то первобытная, мужская ясность. Мы могли быть командой, настоящей.

А Игорь был дырой в этой картине.

Дырой, из которой воняло.

И пока я бежал, выбивая из себя злость и разочарование, где-то на задворках сознания шевельнулся холодный, склизкий червь тревоги.

Не из-за его отсутствия.

Но я загнал эту мысль глубоко внутрь. Скоро поездка к отцу. Скоро увижу Милану. Расскажу ей всё. Сброшу этот камень. И мы начнём всё с чистого листа.

Я так отчаянно хотел в это верить, что почти заставил себя.

* * *

МИЛАНА

Утро было прекрасным.

После вчерашней исповеди и ночи, проведённой с Кариной (мы болтали до трёх ночи), мир казался менее враждебным.

Я даже позволила себе думать, что мой дар, он не только проклятие, но и инструмент.

Я спасла подругу!

С лёгкой улыбкой шла к корпусу, держала в руках две книги.

Нужно было сдать их в библиотеку.

Воздух пах дождём и надеждой. Я кивала и улыбалась встречным студентам, ловила ответные улыбки и кивки.

Я думала о Дане, его сообщениях, которые заставляли кровь бежать быстрее и щёки гореть. О, а его фото… Боже, это было так дерзко, так откровенно, что даже сейчас, на холодном утреннем воздухе, по телу пробежали мурашки.

И тут я услышала рёв, низкий, рычащий, до боли знакомый. Рёв его мотоцикла.

Сердце ёкнуло, на губах сама собой расплылась улыбка.

Он сказал, что будет тренироваться, но… Может, закончил раньше?

Я обернулась, и улыбка замерла, а потом медленно сползла с лица.

На чёрном, блестящем звере сидел не Дан.

Игорь.

Он подкатил прямо ко мне, заглушил двигатель, и наступила тишина.

Парень сидел, смотрел на меня пристально, на губах играла наглая, самодовольная ухмылка, даже какая-то триумфальная и злобная.

Почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Игорь? Почему ты… на байке Данилы?

Он медленно покачал головой.

Его глаза, маленькие и колючие, как у крысы, с наслаждением ловили моё замешательство.

— А что не так, малышка? Он тебе ничего не сказал? Между прочим, это уже не его байк. Теперь он мой. Законно. Он мне его проспорил.

Мир вокруг слегка качнулся.

— Не верю. Дан ни за что не стал бы спорить на свой мотоцикл. Тем более… с тобой.

Последние слова я выдохнула с презрением, которое взялось ниоткуда.

Его ухмылка стала шире, откровеннее. В ней было столько сладострастия, что меня чуть не вырвало.

— О-о-о, не верит она! Защищаешь своего принца? Мило-мило. Но напрасно. Потому что спор, дурочка, был не на байк. Ну, не только на него. Не догоняешь?

Он слез с мотоцикла, приблизился вплотную.

От него пахло потом, дешёвым табаком и чем-то кислым.

— Спор, наивная девочка, был на тебя.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Ч-что? — не поняла я. Не поверила.

— Да-да. Ты — главный приз. А байк… так, приложение для остроты ощущений.

Он говорил тихо, наклоняясь ко мне, впрыскивая каждое слово, как яд, прямо мне в лицо. Но все, кто сейчас был у корпуса, слышали его слова.

— Твой ненаглядный Данил поспорил с нами, что за три месяца влюбит в себя тебя, ботаничку, такую всю невинную, переспит с тобой… а потом сломает тебя и разобьёт твоё сердце, малышка. И он переспал с тобой, влюбил тебя в себя… Ты прыгаешь вокруг него, как сучка в течке, готовая отдаться за один его взгляд.

Каждое слово было острым, как лезвием. Они входили глубоко, разрезая ткань моей реальности. Нежность в его глазах. Его забота. Ключи. «Мой дом — твой дом». Всё это… спектакль?

— Врёшь, — прошипела я, но голос был чужим, тонким, как треснувшее стекло. — Он никогда бы… Он не стал бы…

— Не стал бы? — Игорь засмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки. — Ах, крошка, ты не знаешь, как он тебя описывал после ваших ночных утех. Хвастался, какая ты «лёгкая добыча». Как тебя чуть не с первого раза под себя уложил. Говорил, что ты… как нераспечатанная игрушка, скучная, но зато потом можно похвастаться, что первым распаковал. А после того, как «добьёт» тебя, пообещал… передать друзьям. Чтобы мы тоже, так сказать, оценили тебя. Всё по-братски.

Это была ложь. Это должно было быть ложью!

Но мой мозг, отравленный его словами, уже лихорадочно сопоставлял факты.

Слишком быстрый темп.

Его ярость, сменяющаяся нежностью.

Его взгляд, в котором иногда мелькало что-то странное, почти виноватое…

Всё, что я знала о доверии, привязанности, здоровых отношениях, рассыпалось в прах.

Я была полем боя, которое он методично захватывал.

Моя невинность — это трофей. Мои стоны во время нашей близости лишь доказательство его победы. Моя любовь… просто финальный, унизительный штрих в его грязной игре.

Стыд поднялся во мне такой волной, что потемнело в глазах.

Дан видел меня насквозь. Играл на моих комплексах, моём одиночестве, моей жажде быть любимой и отчаянном желании спасти его.

Он быстро и легко изучил и понял карту моей души.

— Всё неправда. Он любит меня, — выдохнула я весомый аргумент.

Игорь фыркнул.

— Шрам? Любит? Да он в принципе любить не умеет, кроме скорости и ощущения власти. Ты для него просто игра. Он хотел доказать, что может вскружить голову даже такой, как ты. И доказал. Поздравляю, ты стала живым доказательством его крутости.

Больше не было сил слушать эту мерзость. У меня не было слов, чтобы достойно ответить, защитить себя…

Во рту стоял горький, металлический привкус предательства.

Я посмотрела на Игоря, на его отвратительное, торжествующее лицо, и моя рука, действуя сама по себе, взметнулась и со всей силы ударила его по щеке.

Звук получился звонким, хлёстким, как выстрел.

Игорь дёрнул голову, на его скуле вспыхнуло красное пятно.

Но в его глазах не было злости. Он расхохотался, запрокинув голову. Он добился своего.

Я развернулась и пошла. Шаг за шагом. Спина прямая, голова высоко.

Я не позволю ни ему, ни другим увидеть, как во мне всё рушится.

Как эта прекрасная, хрупкая реальность, которую я строила с Даном, превращается в дым и пепел.

Слёз не было.

Они придут позже, когда я останусь одна.

Сейчас была только пустота, в которой больше не было доверия.

Не было «Дана». Был только жестокий Шрам. И его спор.

Поздравляю, ты сломал меня.

* * *

ДАНИЛ

Четвёртая чашка эспрессо, а её всё нет.

На экране телефона моё последнее сообщение: «Детка, я жду тебя в кафе. Не придёшь через пять минут или не ответишь, пойду к твоему декану, выяснять отношения, почему тебя задерживают».

Ответа не было.

Было игнорирование.

Я не понимал.

Набрал её, а в ответ гудки, будто телефон занят.

Я уже собирался встать, когда услышал смешок за соседним столиком.

Две второкурсницы внезапно замолчали, увидев меня.

Потом одна прошептала что-то другой, и в этом шёпоте прозвучало знакомое имя.

— … Игорь на его байке подкатил… прямо при всех сказал, что поспорил…

Воздух вокруг меня стал густым, вязким.

Я резко поднялся, стул с грохотом упал на пол.

В кафе воцарилась тишина.

— Повторили. Быстро. — Мой голос прозвучал слишком тихо для той ярости, что взрывала меня изнутри.

Девчонки побледнели. Одна из них выдавила:

— Просто…. Игорь. Он утром у корпуса с Миланой разговаривал. На твоём байке был. Хвастался, что выиграл байк в споре. Что спорили на неё… И что после спора её своим друзьям отдать собрался… Все, кто был там, слышали.

— Ещё она влепила Игорю пощёчину. И ушла, — добавила другая.

— Это всё? — прошипел я.

Девушка кивнула, опустив глаза.

Но и этого было достаточно.

Мой мир потемнел.

Звуки приглушились.

Осталась только одна мысль, пульсирующая в висках в такт бешеному сердцебиению: надо срочно к ней.

Мой новый байк отозвался на моё прикосновение как живой.

Двигатель взревел. Город превратился в размытую полосу, а светофоры — в мишени, которые нужно проскакивать.

Вот её общага.

Заглушил мотор, спрыгнул с байка и достал телефон.

Снова позвонил ей. Один раз. Два. Всё время гудки, будто занято.

Всё ясно. Она внесла меня в чёрный список.

Меня будто ударили ножом под рёбра. Она поверила ему.

Поднялся по лестнице и вошёл в общагу. Дверь была заперта.

Комендантша, дородная женщина за стеклом и решёткой, подняла на меня усталые глаза.

— Ты куда это собрался? Ты точно не отсюда.

Я достал кошелёк.

Вытащил самую крупную купюру, положил на стойку.

Звук хрустящей бумаги прозвучал невероятно громко.

— Открывайте. Или вынесу дверь, — сказал я. Мой голос был чужим, резким, рваным.

Коменда вздохнула, но в её вздохе не было удивления. Она знала таких, как я. Знала, что остановить такого, всё равно, что пытаться руками поймать пулю.

— Чего ты тут забыл?

— Любовь. Открывайте.

— Сначала деньги свои забери.

Забрал.

Ключ повернулся в замке с тяжёлым щелчком и я тут же бросился к ней.

Вот коридор третьего этажа. Её комната.

Я услышал рыдание. Сдавленное, удушливое.

И я постучал. Сначала кулаком. Потом ладонью.

— Милана! Открой! Это я, Дан!

— Уходи! — её голос был разбитым, хриплым от слёз. — Уходи! И забери у него свой байк! Ты ведь выиграл! Выиграл! Ты сломал меня… И сердце мне разбил!

Каждое слово было как удар хлыста.

Игорь не просто рассказал ей про спор. Он вывернул его наизнанку, наполнил грязью.

Я прислонился лбом к холодной двери.

Всё напряжение и ярость ушли куда-то, оставив после себя пустоту и странное, пронзительное спокойствие.

Нужна только правда.

— Да, детка, — сказал я тихо, но так, чтобы она услышала. — Был спор. Я — настоящий подонок, который его затеял. Это правда, Милана.

За дверью наступила тишина. Даже рыдания прекратились.

— Но всё быстро перевернулось, — продолжал я, и слова шли из самой глубины, оттуда, где теперь болело. — Когда ты посмотрела на меня не с восторгом, как все, а с ужасом. Ты видела не Шрама. Ты увидела мою боль. И с того момента… всё стало по-настоящему.

Я сделал паузу. Сжал руки в кулаки.

— Я тебе не верю больше… Ты играл со мной. Я для тебя просто «добыча»…

Прислонился лбом к двери.

— Клянусь памятью сестры, Милана. Ты для меня не «добыча». Ты… — голос сорвался. — Ты всё, что у меня есть из настоящего. Игорь лжёт. Всё, что было между нами — это всё по-настоящему, никакой игры. Пожалуйста, поверь мне…

Тишина. Бесконечная. Потом — тихий щелчок замка.

Дверь приоткрылась. И я увидел её лицо.

Распухшее от слёз, бледное, с огромными, пустыми глазами.

В этих глазах не было ненависти. Была боль. Такая глубокая, что мне захотелось вырвать себе сердце и бросить к её ногам, чтобы оно перестало биться, если это остановит её страдание.

Она отступила, впуская меня.

Комната была маленькой.

Её запах, сладкий и нежный я вдохнул с наслаждением.

Шагнул внутрь, и закрыл дверь за собой.

Мир сжался до этих четырёх стен.

Я хотел обнять её. Прижать к себе так сильно, чтобы наша боль смешалась и растворилась. Но когда я протянул руки, она отпрянула, как от огня.

Её движение пронзило меня острее любого ножа.

Это был инстинктивный защитный жест, который испытал глубокое предательство.

Тело запомнило боль быстрее, чем разум смог её обработать.

— Ты рассказывал друзьям о нас… Как мы были близки… — зашептала она. — Он сказал, что ты обещал… передать меня… друзьям. После всего. Это… так мерзко… говорить, обещать… подобное.

Каждое слово давалось ей с невероятным усилием.

Стыд. В её голосе звучал стыд, который не должен был там быть. Никогда.

— Никогда, — выдохнул я. Мои руки сжались в кулаки, но я заставил их расслабиться. Показать, что я не опасен. Хотя внутри бушевала буря. — Я никогда… Милана, то, что между нами происходит в постели… это святое. Это только наше. Ни один твой стон, ни один твой взгляд, ни одна твоя дрожь… они принадлежат только мне. И я ни с кем этим не делюсь. Я никому и никогда не обещал тебя… Клянусь тебе. Он придумал это, чтобы сделать тебе больно, чтобы сделать больно мне. Я ведь… Милана, я отдал ему свой байк, потому что проиграл… Я сказал, что спора больше нет. Что ты нужна мне, что у меня с тобой всё серьёзно. Вот что я сказал.

Я смотрел ей прямо в лицо, позволяя ей видеть всё. Весь мой стыд за подлую затею. Весь мой ужас от того, что я могу её потерять. Всю мою ярость на Игоря. И странную, хрупкую нежность, которая живёт во мне только для неё.

Я задрожал мелкой, неконтролируемой дрожью.

Моё тело, всегда такое послушное, всегда такое сильное, отказывалось слушаться. Оно выдавало ту беспомощность, которую я тщательно скрывал даже от себя самого.

Она молчала.

— Я… — голос подвёл меня. Я сглотнул ком в горле. — Я не знаю, как доказать, что говорю правду. Я готов… я готов на всё, Милана. Валяться у твоих ног. Исчезнуть. Что угодно. Только… посмотри на меня. Пожалуйста. Просто посмотри и увидишь правду. Я люблю тебя.

* * *

МИЛАНА

Он стоял посреди комнаты, и он был огромным. Таким же огромным, как та боль, что разрывала мне грудь.

Но в его глазах… Боже, его глаза.

В них не было лжи.

Не было того хищного, самодовольного блеска, который я представляла, слушая Игоря.

В них была боль. Такая же всепоглощающая, как моя.

Ещё страх, настоящий, животный страх потерять.

Я видела, как дрожат его руки. Как напряжены плечи, будто он держит на себе весь мир и вот-вот уронит.

Этот сильный, непоколебимый Данил Белов… он рассыпался на глазах. И в этом разрушении было что-то более правдивое.

— Прости меня, Милана… Прошу… Потому что сам себя я вряд ли прощу…

Мой мозг, отравленный словами Игоря, кричал: «Это манипуляция! Не верь!»

Но моё тело помнило другое.

Оно помнило его прикосновения, нежные, даже когда они были властными.

Оно помнило, как он смотрел на меня в ту ночь на кухонном столе, с благоговением, смешанным с какой-то дикой, почти болезненной жаждой.

Помнило, как он шептал моё имя, не «детка», а именно «Милана», будто заклиная, будто пытаясь впитать в себя саму суть меня.

А ещё внутри меня всколыхнулось сильное чувство долга.

Я должна спасти его.

Даже сейчас. Особенно сейчас.

Даже если он может сломать меня окончательно.

Я не могла просто выгнать его и позволить ему сгинуть в той тьме, из которой он появился.

Потому что где-то там, под слоями ярости и боли, был тот самый мальчик, который боялся огня.

И он смотрел на меня сейчас именно этими глазами потерянного, напуганного ребёнка.

Прощение не было лёгким и красивым.

Оно родилось в муках, из смеси жалости, остатков нежности и этого проклятого, неистребимого чувства ответственности за него.

Оно было грязным, окровавленным, едва живым. Но оно было.

Я сделала шаг. И ещё один.

Расстояние между нами сократилось до сантиметров. Я смотрела в его глаза, искала последние следы обмана. Видела только бездонную, отчаянную искренность.

— Не обманывай меня, — прошептала я. Голос был чужим, хриплым от слёз. — Просто… не ври мне больше. Не предавай. Никогда.

— Обещаю тебе.

И я позволила ему обнять себя.

Его руки обхватили меня.

Объятия были осторожными, почти робкими.

Он притянул меня к себе, и его тело прижалось ко мне, горячее, твёрдое, всё ещё дрожащее.

И вот мы двое, перегруженные невыносимыми эмоциями — болью, яростью, страхом, нашли друг в друге точку опоры.

Наше дыхание начало синхронизироваться.

Его глубокие, прерывистые вдохи постепенно выравнивались под ритм моих тихих всхлипов. Дрожь в его руках медленно утихала, растворяясь в тепле наших тел.

Мы стояли, слившись воедино, как два раненых зверя, нашедших утешение в близости.

Он уткнулся лицом в мою шею, его дыхание обожгло кожу. Я чувствовала биение его сердца, частое, сильное, сквозь слои одежды. Оно стучало в унисон с моим.

Его руки скользили по моей спине, словно он хотел убедиться в реальности: что я здесь, что он здесь, мы существуем, мы не рассыпались в прах.

Я заплакала. Тихо и без рыданий. Слёзы потекли сами.

Дан не говорил «не плачь». Он просто держал меня крепче, и его губы коснулись моей кожи.

Мы были сломлены оба. Он своим прошлым, своей подлостью и яростью.

Я — своим доверием, наивностью и болью.

И в этом аду взаимного разрушения мы нашли друг друга.

Не как спасители. Как соучастники бесконечного падения. В одиночество. И в этом соучастии была странная, извращённая надежда. Потому что если падать, то только вместе. А значит, где-то внизу, на дне, мы сможем найти точку, от которой можно будет оттолкнуться. Вместе.

— Я теперь боюсь, — прошептала ему в грудь.

Его руки сжали меня сильнее.

— Я тоже, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Но я не отпущу тебя. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Я буду всегда рядом.

В этой некрасивой правде было больше настоящего чувства, чем во всех его прошлых красивых словах.

Мы стояли так, может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл. Пока стены комнаты не перестали давить, а дыхание не стало ровным. Пока дрожь не утихла, оставив после себя пустоту и странное, щемящее спокойствие.

Он отстранился первым.

Его руки поднялись к моему лицу, большие, тёплые ладони прикоснулись к моим щекам, смахивая следы слёз.

Он смотрел на меня, и в его серых глазах бушевали эмоции.

— Он ответит за свои слова, — сказал Дан тихо. — Я убью его.

Я покачала головой.

— Нет.

— Милана…

— Нет, — повторила я твёрже, положила ладони ему на плечи. — Тогда ты убьёшь нас. Либо чистый лист… Либо… ничего.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Борьба. Древний, примитивный инстинкт мести против нового, хрупкого инстинкта сохранения того, что дороже.

— Хорошо, — он выдохнул тяжело. Открыл глаза. — Но он ответит за свою подлость. Иначе я не смогу… смотреть на себя.

Я кивнула. Это я могла принять. Правосудие, а не месть.

Он взял меня за руку. Его пальцы сплелись с моими.

— Прости меня…

Я вздохнула и прошептала:

— Прощаю…

И я, всё ещё с разбитым сердцем, но с новым, странным пониманием в душе, позволила ему поцеловать меня.