Глава 30

* * *

ДАНИЛ

Вода.

Никогда не думал, что мне понравится плавание.

Когда ты плывёшь на соревнованиях, вода перестаёт быть жидкостью. Она становится твоим единственным противником и единственным союзником одновременно.

Ты борешься с её сопротивлением, но именно в этом сопротивлении рождается скорость.

Ты отталкиваешься от неё, чтобы лететь вперёд.

Баннер «Университетский марафон по плаванию» дрожал под потолком бассейна.

Трибуны гудели. На первом ряду сидела моя Милана. Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Той самой улыбкой, в которой была вся наша общая история: боль, доверие, страх и безумная надежда, что связывала нас теперь.

Рядом с ней сидела, точнее, ёрзала Карина, она жевала жвачку и что-то азартно говорила, активно жестикулируя. Они обе были здесь, боли за нас.

Наш состав: я, Сергей, Тимур и его брат Марат.

Марат оказался даже мощнее брата, не такой широкий в плечах, но с длинными, жилистыми руками идеального пловца.

В его спокойных, почти чёрных глазах читалась такая же сосредоточенность, что и у брата.

Моя новая стая.

Я сдержал слово. Не только Милане и её декану, но себе.

Свисток.

Первый этап — это комплексное плавание.

Первым стартовал Сергей.

Каждое его движение было выверено, экономично, без единой лишней вспышки энергии.

Второй был Тимур. Он плыл, как атомный ледокол. Совсем не изящный, но невероятно мощный. Каждый гребок его лап отбрасывал назад огромную массу воды. Он не дал соперникам ни шанса сократить отрыв.

Третьим вышел Марат.

Он плыл бабочкой. Самый энергозатратный, самый зрелищный вид плавания. Длинные руки выносили тело из воды, мощный толчок бёдер и он летел вперёд, как дельфин.

Наш отрыв стал подавляющим.

И последний этап — вольный стиль. Мой.

Когда я оттолкнулся от бортика, в ушах остался только рёв крови. Не зрителей, а моей собственной крови.

В ней гудела вся накопленная злость. На Игоря, отца, мачеху. На самого себя. На эту жизнь, которая постоянно пыталась поставить подножку.

Но была не только ярость. Была её улыбка там, на трибуне. Было её доверие, которое она мне подарила, зная всю мою подноготную.

Я плыл не просто к победе, я плыл к ней.

Каждый метр, как доказательство, что я могу быть другим. Что я могу побеждать не разрушая, а создавая. Создавая команду, будущее.

Я коснулся бортика, и мир обрушился звуками.

Свист, аплодисменты, рёв наших с трибун.

Я вынырнул, откинул волосы, и первое, что увидел — это табло. Наше время. Первое место. С огромным отрывом.

Я вылез из воды, и Сергей хлопнул меня по плечу. Тимур и Марат стояли рядом, тяжело дыша, но в их каменных лицах читалось удовлетворение. Мы сделали это.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Карина, визжа от восторга, соскочила с трибун, подбежала к Сергею, вскочила ему на торс, обвив ногами, и вцепилась в его губы поцелуем, который не оставлял сомнений в природе их отношений.

Сергей, ошарашенный, на секунду замер, а потом его руки инстинктивно обхватили её, поддержали, и он ответил на поцелуй. Это было её заявление прав на него. Публичное, дерзкое, прекрасное заявление. «Он мой. И мне плевать, что вы думаете».

А потом ко мне подошла Милана. Не бежала, а прошла спокойно, но в её глазах горел такой огонь гордости, что у меня перехватило дыхание.

Она поднялась на цыпочки, обвила руками мою мокрую шею и поцеловала, нежно, но сильно. Сладкий и важный для меня поцелуй.

— Я так горжусь тобой, — прошептала она мне в губы.

И эти три слова значили больше, чем все аплодисменты мира.

Позже, на награждении, к нам подошёл наш декан, толстенький, вечно потеющий мужчина. Он посмотрел на нас, на золотые медали на наших шеях, и покачал головой.

— Белов, — сказал он. — Почему вы молчали, что так здорово плаваете? Давно бы вас задействовал в спортивных мероприятиях, а то наш универ постоянно отстаёт…

Я только пожал плечами, выдавив улыбку.

— Не было команды, Иван Романович. Теперь есть.

Он что-то пробормотал насчет финансирования и будущих соревнований, но я уже не слушал. Мои мысли были уже в другом месте. На мотодроме и что я должен рассказать о других соревнованиях Милане.

* * *

Ресторан гудел от наших голосов.

Мы заняли большой угловой стол. Тимур и Марат под влиянием общего веселья и, возможно, пива, разговаривали низкими, басовыми голосами.

Сергей сидел, обняв Карину за плечи, и она сияла, как новогодняя ёлка.

Милана прижалась ко мне, и её тепло было лучшей наградой.

И вот настал момент. Я постучал ножом по бокалу. Все притихли.

— Ребята, — произнёс я, глядя на свою команду. — Сегодня мы доказали, что мы — сила. Но у меня осталось ещё одно невыполненное условие. Мотозабег. «Стальной кубок». Фристайл, гонка на выживание. В конце этого месяца. Вы должны быть там и болеть за меня.

В воздухе повисла тишина. Карина перестала жевать.

Сергей поднял бровь.

Тимур и Марат просто смотрели, ожидая продолжения.

— Это условие, которое сделает мой байк окончательно моим, — добавил я, обращаясь уже скорее к ошарашенной Милане, чем к ним. — Без него весь этот марафон, вся эта победа… не дадут мне того, что мне нужно. Независимости.

Её глаза, широко распахнутые, уставились на меня.

— Ч-что? — её голос был тонким, почти срывающимся. — Какой ещё мотозабег? Ты… Почему ты о нём не говорил?

Я повернулся к ней, взял её руку в свою под столом.

Её пальцы были ледяными.

— Я знаю, что не говорил, — сказал тихо, чтобы слышала только она. — Потому что боялся твоей реакции. Но, Милана… мне это нужно. Не для адреналина. Для нашего будущего.

Она покачала головой, её губы задрожали.

Я видел, как в её глазах разворачивается целая буря: страх, беспомощность.

— Дан… нет… пожалуйста… это же… — она не могла даже выговорить. Её «дар», видение, оно было про мотоцикл. Про мою смерть.

Я наклонился к ней, чтобы никто не слышал, и прошептал ей прямо в ухо, обжигая кожу губами:

— Ты же видела мою смерть на трассе. А это совсем другое. И я не собираюсь подыхать. Поверь мне, любимая моя.

Слово сорвалось само. «Любимая». Я не планировал его говорить. Оно вышло как-то само собой.

Она вздрогнула. Её глаза наполнились слезами от ужаса перед возможностью потерять то, что мы только что начали строить.

Она боролась с собой.

Я видел, как её горло сжимается, как она пытается взять под контроль дрожь.

Она смотрела мне в глаза, ища… что? Обещания, которое нельзя дать? Уверенности, которой у меня не было? У меня было только желание и нужда.

— Ты… обещаешь, что всё будет хорошо? — выдохнула она, и в этом вопросе была вся её хрупкость.

— Я обещаю, — сказал я честно. Не «я обещаю вернуться». Это было бы ложью. — Я обещаю, что буду делать всё, чтобы вернуться к тебе. Каждый мой навык, каждый мой инстинкт будут работать на это. Ради тебя. Ради нас.

Она закрыла глаза. Две слезы скатились по её щекам. Потом она открыла их, и в глубине, сквозь страх, я увидел её стержень, который всегда был в ней.

Она медленно, едва заметно кивнула.

— Хорошо, — прошептала она. — Я буду там, буду смотреть и болеть за тебя. Но если я увижу… если почувствую…

— Да. Хорошо, — я перебил её, прижав её ладонь к своим губам. — И если ты закричишь «стоп», я просто остановлюсь.

Это была максимальная честность, на которую я был способен. И она её приняла. Потому что наша любовь родилась не в идеальных условиях, она родилась в аду взаимных ран и страхов. И она могла существовать только на такой жуткой, неудобной, но настоящей честности.

Она прижалась лбом к моему плечу, и я обнял её.

Я поднял взгляд на друзей. Сергей смотрел на меня понимающе. Карина со смесью ужаса и восхищения. Тимур и Марат с уважением парней, видящих в собрате решимость идти до конца.

— Значит, «Стальной кубок», — сказал Сергей, поднимая бокал. — Данил, тогда побеждай. Чтобы больше никаких условий и чтобы всё было твоё.

Мы чокнулись.

Я держал Милану за руку и знал: ради того, чтобы чувствовать её тепло, хрупкую, но несгибаемую веру, я готов бороться не только с соперниками на трассе. Я готов бороться с самой смертью. И выиграть.

* * *

МИЛАНА

Страх. Учащённое сердцебиение. Холодные ладони. Сужение сосудов. Сухость во рту.

Я почувствовала всё это, когда он произнёс слово «мотозабег».

Это слово ударило в солнечное сплетение, выбив воздух.

Весь сегодняшний день, ликование, гордость, эта потрясающая, сияющая радость за него, рассыпался в прах, сменившись леденящим, первобытным ужасом.

Накатили воспоминания из видения: Трасса. Мокрый асфальт. Его страх не успеть. Удар. Кровь. И его умирающее тело.

Видение отпечаталось на подкорке, осталось шрамом на душе. И теперь этот шрам пульсировал паникой.

Дан смотрел на меня, и в его глазах не было страха, только решимость. Это не был азарт мальчишки, была холодная, взрослая необходимость.

«Любимая моя».

Эти слова обожгли. Они прозвучали, как последний аргумент в споре между моим разумом и инстинктом самосохранения… нет, не самосохранения. Инстинктом сохранить его.

Мой мозг разделился на две части.

Одна часть кричала: «НЕТ! СВЯЖИ ЕГО! СПРЯЧЬ! НЕ ВЫПУСКАЙ НА ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ ТРАССУ!»

Другая часть, та, что полюбила его, та, что видела его бездонную боль и его попытки выбраться, шептала: «Это его путь. Его способ стать свободным и независимым. Ты можешь либо держать его в клетке страха, либо довериться ему».

Довериться самому ненадёжному парню в мире? Тому, чья жизнь до меня стала чередой рискованных поступков? Но тому, кто для меня стал… всем?

Он только что привёл к победе команду. Он рассказал мне свою самую страшную историю и позволил мне видеть его слёзы. Он менялся на моих глазах.

И этот мотозабег… он ему важен и нужен. Не ради приза. А чтобы разорвать последнюю финансовую пуповину, связывающую его с отцом и тем чувством вины, которое покупалось деньгами.

Если я скажу «нет», я стану ещё одним тюремщиком в его жизни. Ещё одним человеком, который говорит «нельзя», вместо того чтобы сказать «я верю в тебя».

Но вера… Боже, она требовала такой жертвы! Она требовала от меня сидеть на трибуне и смотреть, как он рискует собой.

В его глазах я читала мольбу. Не «разреши, а пойми».

И я… сделала самый трудный выбор в своей жизни. Я выбрала не своё спокойствие. Я выбрала его и кивнула.

Это крошечное движение потребовало всех моих сил. И когда я сказала «хорошо», я вступала в его битву не как помеха, а как тыл. Как тот, кто ждёт на финише. Как тот, чьё лицо он будет искать в толпе.

— Хорошо. Я буду там, буду смотреть и болеть за тебя. Но если я увижу… если почувствую… — сказала я, и мой голос дрожал, но звучал твёрдо.

Это было моё условие. Мой способ сохранить хоть какую-то иллюзию контроля. Если я вижу… может, мой ужас, моя любовь смогут как щит окружить его там?

Он поцеловал мою ладонь.

Я прижалась к нему, вдыхая его запах и позволила страху остаться. Не гнать его. Он имел право на существование.

Я не пыталась отрицать свой ужас или заглушить его. Я признала его.

«Да, мне страшно до тошноты. Но я выбираю остаться рядом с Даном. Несмотря ни на что».

Я сидела, прижавшись к нему, слушала тосты его друзей, и внутри меня бушевала буря.

Что ж, если его свобода пролегала через мотодром, то я буду ждать его на финише. Со слезами на глазах, с сердцем, готовым разорваться от страха, но с открытыми объятиями.