Глава 31

* * *

МИЛАНА

Дан. Мой Данил Белов.

Он переменился.

Нет, Дан не стал другим человеком.

Он стал… более сосредоточенной версией себя.

Всё меньше слышала я в университетских коридорах кличку «Шрам».

Всё чаще «Данила», «Белов», сказанное с оттенком уважения, а не страха.

Он закрыл «хвосты», сидел над дипломной работой по управлению проектами до ночи, строчил что-то на своём мощном ноутбуке, и в его глазах горел уже не огонь разрушения, а холодный, расчётливый огонь созидания.

Каждое утро у него была тренировка на мотодроме.

Днём универ.

А вечером я и учёба, за которую он активно взялся.

Я полностью переехала к нему.

Моя половина его шкафа, мои книги на его полках, мои гели, шампуни, крема, масочки и прочее в его ванной.

Процесс вызвал у Карины трагический вздох и слова:

— Предательница! Бросаешь меня одну в этой общажной клетке!

Но её скорбь длилась ровно до того момента, как Сергей предложил ей съехаться.

Теперь мы обе покинули общагу.

Самое странное началось со мной.

Мой дар, вернее, его отсутствие.

Я ловила себя на том, что смотрю на людей и ничего не вижу. Ни тёмных аур, ни серых туманов, ни серебряных ниточек. Просто люди без смертельных историй, написанных невидимыми чернилами на ауре.

Я долго смотрела и изучала Дана. Его тёмная аура исчезла полностью. Не осталось даже лёгкого тумана. Я смотрела на него, когда он спал, и видела только человека. Красивого, сильного, со шрамами, но просто человека. Не помеченного смертью.

Неужели наша любовь… исцелила его? Стёрла свою метку?

Но потом я стала смотреть на других. На прохожих. На одногруппниц. На продавщицу в магазине. Я всегда могла посмотреть ауры людей. А тут ничего. Вообще.

Это было одновременно освобождением и… потерей. Часть меня, мучительная, проклятая, но МОЯ, просто испарилась.

Я чувствовала себя слепой, которой внезапно вернули зрение, но при этом удалили какой-то другой орган чувств.

Мир стал безопаснее… и немного пугающим. Я теперь не могла узнать и предупредить о смерти…

Я могла только догадываться, что со мной произошло.

Может, любовь и правда была исцелением.

Может, я просто «выгорела» после того кошмара с Кариной и последующих эмоциональных бурь.

Ответа не было.

Дара не было.

И теперь этот факт меня слегка пугал.

* * *

— А я тебе говорю, что этот серо-синий цвет тебя старит! — Карина с презрением ковыряла вилкой в своём маффине.

Мы сидели в нашем кафе, и она устроила разбор моего гардероба.

— Ты же не мать-одиночка сорока пяти лет из провинции! Ты девушка крутого парня, который, кстати, недавно выиграл марафон! Можно уже ярче одеваться⁈

— Я не хочу «ярче», — улыбалась я, потягивая латте. — Мне нравится так. Дану нравится.

— Ой, да брось, — Карина закатила глаза. — Ему нравится, когда ты вообще без ничего. А в остальном он, как все мужики, цвета различает только «чёрный» и «не чёрный».

Мы рассмеялись.

Это была наша обычная, лёгкая, женская болтовня.

О моде (вернее, о её отсутствии у меня), о парнях (она взахлёб рассказывала, как Сергей научился делать ей кофе именно так, как она любит. «Представляешь, этот каменный истукан запомнил!»).

Было тепло, весело и нормально.

И вдруг… На меня накатила волна тошноты.

Она подкатила снизу, откуда-то из глубины живота.

Горячая, липкая, стремительная тошнота.

Я побледнела. Поставила чашку так, что латте расплескался.

— Мила? — Карина насторожилась.

— Всё… нормально, — выдавила я, уже чувствуя, как слюна во рту становится обильной. — Просто… маффин, наверное… не очень свежий… Или…

Я не закончила. Вскочила и почти побежала к туалету, прикрывая рот ладонью.

Дальше были судорожные спазмы.

Я стояла, опершись о стенку туалета, дышала ртом, чувствуя слабость в коленях.

«Или маффин, или нервы, — убеждала я себя. — Скорее просто нервы. Из-за его гонки. Из-за всего, короче».

Вымыла лицо, прополоскала рот.

Когда я вышла, бледная и с трясущимися руками, Карина ждала меня у туалета.

Её лицо было серьёзным.

— Ну что, «не свежий маффин», тебя капитально стошнило? — спросила она без тени насмешки.

— Должно быть… это всё нервы. Я переживаю много за Дана.

— На, пей воду, — скомандовала она, сунув мне в руки стаканчик. — Иди за наш столик и сиди, жди меня. Я сейчас схожу кое-куда и быстро вернусь.

— Куда?

— Умные люди спрашивают не «куда», а «зачем». Сиди, говорю, жди.

Она ушла.

Прошло минут десять. Карина вернулась. Без лишних слов она впихнула мне в руки куртку, шапку, когда я оделась, она взяла меня за руку и повела к университету.

— Карина, в чём дело?

— Молчи и иди за мной.

Мы вошли в универ и направились в женский туалет на втором этаже.

Подруга заперла дверь на задвижку. Потом достала из сумки аптечный пакет. Вытряхнула содержимое пакета на раковину.

Пять коробочек. Пять разных марок. На всех было одно и то же написано: «Тест на беременность».

У меня перехватило дыхание.

— Это что? — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног уже по другой причине.

— Не делай круглые глаза, мать, будто ты читать не умеешь, — Карина выдавила из себя подобие улыбки, но её глаза были напряжёнными. — Иди, пописай на всё это богатство. Сейчас проверим истинный источник твоей тошноты. Такое, знаешь ли, обычно при беременности бывает. Ну, или если рак.

— Я даже не знаю, что хуже… — пробормотала я, глядя на эти коробочки, как на орудия пытки.

— Конечно, рак хуже, дурында! — Карина фыркнула, но смешок получился нервным. — Хотя, если подумать… С ребёнком ты хоть знаешь, что делать. Ну, в теории. А я так понимаю, твой гонщик не подумал о контрацепции, а ты, вся в любви, вообще забыла, что это такое. Если вообще знала.

— Карина, иди в баню, — прошипела я беззлобно, чувствуя, как жар стыда и страха разливается по щекам.

Но руки уже сами потянулись к первой упаковке.

Процедура была дурацкой.

Я, стоя в университетском туалете, использовала пять тестов подряд, как будто от количества зависела достоверность.

Карина ждала, прислонившись к стене, скрестив руки, и её лицо было маской деловой собранности.

Мы молча ждали.

Секунды тянулись, как часы.

На первом тесте. На втором. На третьем, четвёртом и пятом.

Пять безмолвных приговоров.

Беременна.

— Ну вот и приговор, — хмыкнула Карина, нарушая тишину. — Если честно, не представляю Белова в роли отца… Он такой…

— Какой? — автоматически, защищая его, хмуро спросила я, не отрывая глаз от этих роковых полосок.

— Опасный, — хихикнула подруга. — Да я шучу. Расслабься. Ты сама как-то будто и не рада. Это же классно! Это же… это же ваш ребёнок!

— Карина, — мой голос прозвучал тихо и безнадёжно. — Мне ещё учиться надо. Диплом получить. А Дан… у него эта гонка, после учёбы вообще всё неясно… Мы же не думали…

Она махнула на меня рукой, резко, как отмахиваются от надоедливой мухи.

— Не ты первая, не ты последняя. Выучишься. Он, считай, уже с дипломом. Плюс батя богатый. Внука или внучку не оставит без деньжат. Да и ребёнок — это… это счастье, Мила, чёрт возьми! Ну, и ад одновременно, наверное. Но в основном счастье! Своему когда скажешь?

Я вздохнула, закрыв глаза. За веками поплыли разноцветные круги.

— Не знаю… Скажу… Самой бы сначала с этой мыслью примириться… Я пока поверить не могу…

Я открыла глаза и снова посмотрела на тесты.

Офигевание, вот точное слово, которое отражает моё состояние.

Полная отключка мозга перед фактом, который слишком огромен, чтобы его осмыслить. Внутри меня новая жизнь.

И тут, как удар молнии, меня осенило.

Мой проклятый дар.

Его исчезновение.

Это сделала моя беременность.

Вся парапсихологическая литература, которую я когда-то проглатывала в поисках ответов, всплыла в памяти обрывками.

Теории о том, что экстрасенсорные способности связаны с тонкими энергетическими процессами в организме, часто с гормональным фоном, с пиковой активностью шишковидной железы.

Беременность — это вообще самый мощный гормональный и энергетический переворот в жизни женщины.

Всё перестраивается.

Тело становится сосудом для новой жизни, его ресурсы, тонкие энергии перенаправляются на строительство, защиту и создание.

Мой дар не исчез. Он был… подавлен.

Заглушен гораздо более мощной, примитивной, жизнеутверждающей силой созидания, которая на корню подавляла любые сигналы о смерти.

Новая жизнь внутри меня стала живым щитом.

Облегчение нахлынуло волной. Мой дар не иссяк навсегда. Он просто… уснул на время. Правда же?

А потом, следом, пришёл другой, леденящий страх. Я медленно прижала ладони к ещё плоскому, ничем не выдающему себя животу.

А что если… ребёнок забрал дар?

Что если эта новая жизнь, этот малыш, впитал в себя мою проклятую чувствительность? Что если он родится с этим страшным даром?

Я никому бы такой ноши не пожелала, даже врагу. И тем более, своему ребёнку.

Ужас, холодный и острый, как игла, пронзил меня.

Это был бы худший из возможных вариантов — отдать своему ребёнку свою каторгу.

— Мила? — голос Карины вырвал меня из кошмара. Она смотрела на меня с настоящей тревогой. — Ты в порядке? Ты вся побледнела.

— В порядке, — выдохнула я, убирая руки от живота. — Просто… осознала всю глубину.

Я собрала все тесты, сунула их в пакет, стараясь не смотреть на эти роковые полоски.

— Карина… никому не говори пока. Ни слова. Даже Сергею. Ладно?

Она смотрела на меня долго, потом кивнула. Серьёзно, по-взрослому.

— Ладно. Но… ты Белову обязательно скажи. Он должен знать.

— Да. Я знаю, — прошептала я.

Я знала, что должна.

Но сначала мне нужно было принять это самой.

Принять этот маленький, тайный вихрь жизни внутри, который, возможно, спас меня от одной тьмы, и о чьём будущем я теперь боялась больше, чем когда-либо боялась за себя.

Я была беременна.

И это было самым страшным и самым прекрасным ощущением на свете.