53. Сневерг

Если кто-то и был не доволен сложившимся союзом, то говорил об этом тихо и уж точно далеко за спиной. Досужие домыслы Александра не трогали совершенно, его беспокоило, как отнесётся к ним Саша.

Волновать её не хотелось до нервной икоты. Он сам почти превратился в параноика, увиваясь над нею, точно подстреленный коршун. Хромой, но всегда, непременно рядом.

А она смеялась. Звонким открытым смехом. Так не принято было смеяться, и женщинам не должно. А она легко хихикала над его хмурыми шуточками. Разбивала засыпающую тишину осеннего сада.

Алекс привалился к поредевшему уже охристому дубу и любовался: как ищет крепкие шапочки желудей в ворохе листьев, перебирает и складывает шумящие желуди в один мешочек, нарядные и крепкие в другой.

— Слышишь? — и глаза лучились таким детским восторгом. — Ты слышишь? На что похоже будет? — и потрясла шумящей погремушкой ему над ухом.

— На море, — тихонько ухватил её руку, осторожно потянул на себя. Маленькая женщина, потеряв равновесие, покачнулась, и он поймал её в полные надежды объятия. Замер над ней совсем близко, почти касаясь лица губами.

— Алекс, — прошептала надрывно.

— Алекс… — повторил за ней следом. — Моя Алекс… — вдохнул глубоко тёплую сладость у шеи.

— Алекс, — шевельнула воздух губами.

И он захлебнулся ими. Под сухой шорох коричневых, дымных листьев и долгий треск поползня.

Солнце скользнуло в её глаза, принесло в них нежной туманной зелени. Упоительно глубокой, сводящей с ума. Нежная. Вне дома, вдали от людей и вечных микстур она вдруг становилась такая растерянная и нежная, Александр хотел бы припасть к её губам и долго, бережно пить. Эта маленькая женщина — его. В это почти невозможно поверить. Сказал бы кто год назад, он бы даже не рассмеялся — потому что совершеннейшая глупость. Просто фыркнул бы, а может, не сделал бы и этого. А теперь вот сгорал от её близости и задыхался.

Благодарил. Он каждый день благодарил. Не верил. Боялся просыпаться, вдруг это сон и ему всё привиделось. Но реальность была к нему благосклонна. И Сашенька неизменно оказывалась рядом. Маленькая, чуть округлившаяся уже и ужасно в своём неизменном теперь смятении смешная.

Он возносил молитвы Всеобщему Отцу и требовал защиты у светлого воинства. И страшно было от собственной категоричности, и по-другому не мог. Только бы всё обошлось. Только бы то, что привиделось, не свершилось.

К удивлению Александра, лёгкому, впрочем, прозрачные письмена, что он видел вокруг, неожиданно легко расшифровались. Они даже ответов на высланные запросы не дождались — просто однажды Сашенька стала вслух зачитывать то, что «у неё в голове говорили». А Алекс увидел, как на стене ярко вспыхнула привычная уже, белёсая вязь. Она оказалась охранным катом. Что успокоило и насторожило младшего Сневерга одновременно.

Но это всё было конечно же верно. Баланс противоположностей должен быть неизменным. Это фундамент, основа — и это внушало надежду. Если была беспардонная, ядовитая тьма, стремившаяся их уничтожить, значит должно быть и то, что семью защитит и возможно, от прямого удара избавит.

Лопатка Сашеньки поддалась лечению сразу. Будто только и ждала того, чтобы он закрыл глаза, натянул зелёные нити и исправил. А Саша ругалась, не давала, сердилась, обзывала его так, что и Домовичу было бы поучиться не лишним — волновалась. Поэтому пришлось делать всё потихоньку, ночью, пока она спала.

А утром еле смог успокоить. Отпаивал её же собственным ромашковым настоем и не отпускал от себя ни на шаг.

Оставить как есть, он не мог — точно знал, что чем дальше, тем тяжелее будет носить. Потому и решился. Своя спина рвала болью так, что подчас невыносимо было дышать, но он улыбался. Потерпит. Он это, конечно, потерпит. Ради них, тех двоих, кого держал сейчас в руках. Всё скоро пройдёт. Нужно только подождать.

И вместо напряжённого, мучительного ожидания неожиданно легко наслаждался — крепким запахом настоек и высушенных трав, толченой пылью цветов-антисептиков, которой непременно была обсыпана её юбка; дышал естественной упорядоченностью, правильностью и покоем, что сопровождали её так легко и убеждённо.

Прогретый дневной воздух уже не справлялся с выстуженной за ночь землёй, и он заторопил её к дому.

Сашенька запнулась о муравьиную кочку, взмахнула руками — мужчина подхватил её, и ласковый смех не пролился — застрял болезненно в горле. Кольнуло горячо виной. Алекс улыбнулся почти незаметно, грустно.

— Опусти же, тебе нельзя пока, — терпким бархатом коснулись его шеи слова.

Медленно и неохотно поставил её на ноги.

— Прости меня, — прошептал беззвучно.

Его собственный старший кузен появился на свет от такой же вот связи. Родной старший дядя, теперь он старик, уважаемый и самый именитый в уезде, прогрессивных взглядов либерал, почти реформатор, кто первым заговорил о необходимости вольной для душ в крепости в их губернии. Но не остановился на этом, он пошёл дальше. Семья тогда содрогнулась, когда он просто признал своего незаконного отпрыска, сына невольной, Настеньки. Фамилию, правда, не передал. Сынок вырос вздорным, с кислым, неудобным норовом. Любил стенать о судьбы своей несправедливости и её же несчастии, и похождениями гремел на всю срединную Землю. Женили его потом на дочери какого-то тканого купца. Весьма, кстати, удачно. Тогда и чудачить он перестал. А вот порицать батюшку не оставил.

Дядюшка, кстати, фамильным «наследством» нисколечко обременён не был, а слыть прогрессивным и правильным ему попросту было удобно на общей волне попустительств и новых вольностей. Скандальное последствие его приключений, заботливо разрешившееся, играло популярности его на руку, и вскоре почтенный родственник уехал в губернский центр предводителем местного дворянства и насадителем императорских реформ и распоряжений.

Алекс же, как и всякий младший Сневерг, несший груз, каждую минуту своей жизни вынужден был выбирать и выбирать должен был правильно. Вот как сейчас. В том, что никто не достоин так, как Сашенька, он не сомневался. Чувствовал это всем собой, ощущал кожей, точно знал, что правильным должно сложиться именно это и никак иначе.

Проще говоря, внутри у него растерянно стенало и возмущённо противилось, если он только пытался представить, что женщиной, дающей жизнь его собственной ветви рода, будет не Саша. И он согласился безропотно, с радостью принял это своё знание, как несомненную данность.

Горько кололо от того, что впереди, и знал, что не сможет впрок надержаться, насытиться, налюбиться, и так же уверенно знал, что любить уже будет всегда и ничто во всей безграничности никогда этого не исправит.

Но тут уж он поделать ничего бы не смог. Да и не захотел бы.