Глава 17

Этой ночью спала я плохо. Пыталась читать Торбега Филда, и поняла, гелла Изера была права. Если бы я открыла книжку, сразу бы узнала, что Торбег Филд, полное имя которого было Торбег Филд Килберт, — мой отец. Он писал об этом на первой же странице. И даже девочку, о воспитании которой он рассказывал, звали Феклалия.

Оказалось, с ее матерью он познакомился на водах. Их роман был бурным, но очень коротким. Хильдия, так звали мать фиалки-Феклалии, умерла при родах, оставив безутешного вдовца с маленькой дочкой на руках. Больше никакой информации о матери не было. Но он явно любил свою жену, и неоднократно упоминал, что внешне я копия мамы.

На описаниях кормления-поения и пеленания я закрыла книгу. Мое отвращение никуда не делось, я продолжала всеми силами ненавидеть младенцев и все, что с ними связано. Но прочитанного хватило, чтобы меня всю ночь мучили кошмары о возвращении в родительский дом к младенческому конвейеру.

Утром я стала с больной головой, не выспавшаяся и злая. Горничная, которая осталась в доме вместо Иськи, помогла мне одеться, вжимая голову в плечи каждый раз, когда мой взгляд падал на нее. Это вызывало еще большую досаду и злость. Ну вот чего она так боится?! Я же ни разу даже рот не открыла и не позволила себе ни одного замечания! Хотя очень хотелось. Но я же леди! Тьфу… лесса…

— Лесса Феклалия! — внизу меня ждала, отчаянно нервничая гелла Делина. Увидев, что я не в настроении, она побледнела, но призналась, — у нас ЧП. Миклуха пропал! — и затараторила, торопясь объяснить и оправдаться, — не понятно, как он смог. Все было закрыто. Окна, двери… Но этот маленький хулиган, как сквозь землю провалился.

Я выругалась. Как раз этого мне и не хватало. Эдакая вишенка на торте. Вот куда мог сбежать этот мелкий засранец в одной тонкой рубахе? Мы ведь вчера сожгли все их лохмотья!

— И еще, — гелла Делина всхлипнула, — Солька заболела… утром все встали, а у нее жар.

Я сразу забыла про Миклуху и его побег. И по завтрак тоже. Сердце сжалось от неприятной боли. Бедной Сольке и так досталось слишком много. Крикнув гелле Изере, чтобы отправила за доктором Джемсоном, рванула в приют.

Еще вчера при осмотре доктор Джемсон сказал, что девочка какая-то слишком вялая. И велел проследить за ее состоянием. Но о ней все забыли. Даже я. А ведь могла бы проведать ее перед сном. Узнать, как она себя чувствует. Я ругала себя за безразличие. У моих сотрудниц детей чертова дюжина, а у меня она одна. Моя Солька.

До приюта я долетела почти мгновенно и затарабанила в закрытую дверь, крича, чтобы меня пустили немедленно. Гелла Делина отстала от меня и только-только поднялась по ступенькам крыльца, когда Иська открыла мне дверь.

— Где Солька?! — выпалила тяжело дыша.

— В спальне, лесса Феклалия, — ответила мне старшая горничная. — У нее жар. Наверное, она простыла вчера…

Но я не дослушала, оттолкнула Иську и помчалась в спальню к девочкам. К Сольке.

Она лежала в постели такая маленькая… стеклянный взгляд, покрасневшие щеки, потрескавшиеся губы… Я замерла, склонившись над ней. А она, увидев меня, выпростала маленькую ручку из-под одеяла и потянулась ко мне…

— Лесса Феклалия, — прошептала она и улыбнулась, — вы пришли!

— Солька, — выдохнула я. Присела на край кровати, схватила горячую ручонку и ужаснулась. Температура явно выше тридцати восьми. А в этом чертовом мире нет ни парацитамола, ни нурофена. И как сбивать жар? — Иська, позвала я горничную не поворачиваясь, — беги к гелле Изере. Скажи нужно перекисшее вино. Чтоб было самое кислое. Поняла?

— Поняла! А какое? Ну, виноградное, ягодное? И зачем прокисшее? У нас хорошее в погребах есть.

— Иська, не дури! — зашипела я. Хотелось заорать, но я боялась напугать ребенка. — Мне не пить. Кислое вино надо смешать с водой и обтереть им Сольку, чтобы снять жар…

— А-а-а! — до Иськи, наконец-то, дошло, что я хочу, и она рванула из спальни. Дверь хлопнула и тут же открылась заново, — лесса Феклалия, а яблочный уксус подойдет?

— Неси! — кивнула я. Иська исчезла, а я положила руку на лоб Сольки. Лишь бы это была просто простуда. А не что-то серьезное…

— Лесса Феклалия, вы такая прохладная, — Солька попыталась улыбнуться и прошептала, — вы только не ругайтесь. Это я помогла Миклухе сбежать. У него стрелка ночью должна была быть. Нельзя пропускать. Я через трубу в камине вылезла, а потом ему на чердаке окно открыла. Оно снаружи закрывается. А Миклуха большой уже, в трубу не влез бы. А когда возвращалась, немножко застряла. И замерзла. А потом еще себя от сажи отмывала. Холодной водой. И вот…

Она закрыла глаза и замолчала. А у меня душа ушла в пятки от страха, что она могла не вылезти и застрять в этой треклятой трубе.

— Солька, — выдохнула я, — больше никогда так не делай!

Она кивнула, не открывая глаз, и затихла. По моим ощущениям температура стала расти. Не знаю, где болталась Иська, но Солька уже просто горела. Меня заколотило, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Я бы сейчас душу дьяволу продала за пузырек нурофена.

Иська вернулась с миской и куском тряпки, когда паника во мне достигла предела. Я откинула одеяло, раскрывая больную девочку, стянула с нее рубашку и принялась протирать тельце раствором уксуса в надежде снизить температуру. Сначала мне казалось, что все бесполезно. Но постепенно жар спадал. Солька все еще оставалась горячей, но я видела ей немного лучше. Осталось дождаться доктора Джемсона.

Я не дура. И конечно же я задумалась о том, что со мной происходит. Я выделяю Сольку среди всех детей. По совершенно необъяснимым причинам, этот ребенок мне очень дорог. Я забыла про все свои дела и заботы, когда она заболела. Забыла про всех остальных детей и про сроки, установленные Феклалией. Мне было все равно, что будет со мной, лишь бы Солько поправилась.

Мои чувства не поддавались никакой логике и не имели никаких объяснений. Кроме одного… Самого бредового. Иська, мне помнится, говорила, что Сольку подкинули младенцем на соляные прииски. Это было, лет семь назад, девочка, как и все остальные дети, не знала своего точного возраста.

А что если, я сглотнула ком, ставший в горле, но все же додумала свою мысль. А что если Солька и есть тот ребенок, которого забрали у фиалки-Феклалии? Мы, конечно, мало похожи, кроме светлых волос у нас нет ничего общего. Но мог же ребенок родиться похожим на неизвестного мне отца? И тогда все становилось понятно. Это материнский инстинкт. Память тела, которое каким-то образом чувствует родную кровь.

Я вздохнула, провела ладонью по горячему лбу малышки. Вот уж не думала, что мне когда-нибудь доведется испытать это чувство.

Как бы разузнать все точно? Старая грымза, гелла Изера, несомненно все знает, но никогда в жизни не признается, что это правда, и маленькая побродяжка — возможно моя дочь.

Доктор Джемсон пришел, когда жар почти спал, а Солька заснула. Он выпроводил меня из спальни и велел идти завтракать. Кто-то, скорее всего Иська, уже нажаловались ему, что я сегодня еще не ела. Я пыталась сопротивляться, но доктор Джемсон умеет быть очень настойчивым.

Но домой я не вернулась. Боялась оставить мою девочку совсем одну. Материнский инстинкт препротивная штука, которая способна очень серьезно испортить жизнь. Я всегда это знала, но сейчас почувствовала на своей шкуре. Вместо того, чтобы заниматься делами, оставив Сольку под присмотром профессионала, я быстро, не ощущая вкуса, проглотила кашу, которую Лима поставила передо мной. И вернулась в спальню, чтобы и дальше быть рядом с девочкой.

Я осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в комнату. Огромный саквояж доктора Джемсона был раскрыт. На постели лежал свернутый чехол с медицинскими инструментами. Завязки на чехле были развязаны, а рядом валялась трубочка стетоскопа.

Сам доктор Джемсон, присев на корточки перед табуреткой, смешивал в небольшой бутылочке какое-то лекарство, подливая по капле настойки из целой батареи небольших пузырьков из темного стекла. Он легко улыбался и что-то вполголоса рассказывал Сольке, которая лежала с закрытыми глазами.

— Ну, вот и все, — услышала я, когда подошла ближе, — я приготовил для тебя волшебное лекарство. Если ты будешь пить его, то очень быстро поправишься. Правда, оно очень горькое. Но ты же смелая девочка и ничего не боишься, верно?

— Может добавить мед? — не удержалась я и влезла со своим рацпредложением. — И тогда лекарство станет сладким.

— Вот еще, — весело фыркнул доктор Джемсон, недовольно сверкнув глазами в мою сторону, — портить мед горькой микстурой вовсе не к чему, да, Солька? Мед мы и потом слопать можем, верно? — он приподнял девочку и ловко сунул в приоткрывшийся ротик ложку лекарства. Солька скривилась, но проглотила все без остатка и слегка кивнула. И прошептала:

— Верно… Мед вкусный… я его никогда не пробовала…

— Значит попробуешь. — улыбнулся он, встал на ноги и, взяв меня за плечи, снова выпроводил за дверь. — А вы, лесса Феклалия, раз обещали, немедленно езжайте в город за медом!

И сказал, что я своим трагическим видом пугаю ребенка и не способствую выздоровлению. И, вообще, у меня еще одиннадцать детей, которые второй день разносят приют по камушку от безделья, и сбежавший в неизвестность мальчишка. И со всем этим тоже нужно что-то делать. А за девочкой он присмотрит сам.

Это было правдой. Измученные воспитатели пытались чем-то увлечь детей, но они разбегались в стороны, как тараканы. Пока ловишь одного, удирают еще пять. Надо было срочно что-то придумать, но у меня в голове не было ни единой мысли, кроме тревоги за Сольку. И Миклуху. Я вдруг поняла, что раз мальчишка не вернулся в приют, значит с ним могло что-то случится. А вдруг он тоже заболел и теперь лежит где-то в канаве с температурой.

Пометавшись по приюту я приняла решение. Доктор Джемсон прав. За Солькой он присмотрит лучше меня. Остальные дети, хотя ломают мебель, дерутся и сводят с ума воспитателей, тоже находятся в относительной безопасности. А вот Миклуху надо найти. Он остался совсем один в городе, и никому нет дела до его жизни и здоровья. Кроме меня. Потому что я хочу остаться жить в этом мире больше, чем когда-либо. Ведь у меня есть Солька. Проклятый материнский инстинкт и память тела!

За медом я отправила Иську. Когда я еще из города вернусь, а мед Сольке нужен сейчас. Я же обещала.

До города мы ехали медленно, я старательно разглядывала придорожные кусты: вдруг мальчишка свалился по дороге. За неделю проведенную в заботах о приюте окончательно пожелтели все деревья, а кое-какие еще и потеряли большую часть листьев. И теперь они расстилались на земле желто-оранжево-бурым ковром. И я надеялась, что издалека смогу разглядеть белую приютскую рубаху, в которой удрал Миклуха. Но ни в канавах, на в полупрозрачном осеннем лесу не было видно ни единого белого пятнышка.

В городе я прямиком поехала в полицию. А куда еще? У меня не было ни единой догадки, где могла бы проходить «стрелка», о которой говорила Солька. Дежурный полицейский встретил меня как родную:

— Лесса? — улыбнулся он, когда я вошла в темной помещение, — вы нашли вчера вашего ребенка?

— Нашла, — кивнула я, — но у меня сбежал еще один. И я хотела бы узнать, не попадал ли он в цепкие лапы закона? Мальчишка, лет десять на вид. Невысокий, худой, светловолосый, очень коротко стриженный, с серыми глазами. И он сбежал в белой приютской рубахе. Мы еще не успели справить им другую одежду. Звать Миклухой…

Полицейский задумался, почесал затылок, покопался в своих записях и ответил:

— Вчерась привезли одного. Похож на вашего, только одет в лохмотья… а так голова бритая, щуплый… вот глаза не помню, — мужчина почесал затылок, — помню левый заплыл совсем. Пацан в трактире пирог украсть хотел, так его побили маленько, а потом к нам сволокли. Имени он своего не назвал.

— Это мой! Это точно мой! Я уверена! — Закивала я так, что голова чуть не оторвалась. Потому что я врала и очень боялась, что полицейский увидит это по моим глазам. Это явно был не Миклуха. Ведь он сбежал ночью, когда этот мальчишка уже сидел в тюрьме. Но разве я могла оставить там ребенка?! Дети не должны попадать в тюрьму из-за сворованного от голода пирога. Или яблока. — Я могу его забрать?

— Конечно, можете, — пожал плечами полицейский, — оплатите убыток хозяину, штраф и забирайте. Он нам здесь совсем не нужен.

Через полчаса все было закончено. Я выписала чек хозяину за мясной пирог из кабанятины, который стоил как целый кабан, уплатила штраф в городскую казну и возместила полиции ущерб за содержание маленького вора под стражей. И мне выволокли избитого, с опухшим лицом незнакомого мальчишку.

Он был так слаб, что не мог стоять на ногах и свалился кулем на пол сразу, как полицейский выпустил его из рук.

— Забирайте, — кивнул он на валяющегося на полу ребенка. — Но, лесса Феклалия, вы совершенно зря вызволили этого волчонка. — Он слегка ткнул в него носком сапога, отчего мне захотелось врезать негодяю по роже. — Этим преступникам прямая дорога на каторгу. Ваш детский сад их не исправит.

— Посмотрим, — буркнула я. Присела на корточки и погладила мальчишку по стриженной голове, заметив, что волосы у ребенка черные, как смоль. — Эй, малыш, ты можешь встать? Мы поедем ко мне домой, в детский приют. У меня там много детей. Мальчиков и девочек. И ты будешь жить с ними.

Мальчишка поднял на меня мутные глаза. Он, кажется совсем не понимал, что я говорю. То ли от голода, то ли от побоев. Сердце сжалось от жалости. Я не люблю детей, повторила я про себя, но относиться к ним по-свински не позволю…

Поднять его у меня не хватило сил. Пришлось позвать Грена, чтобы он помог дотащить пацана до двуколки и уложить его на заднее сидение. Я стащила с себя шаль и старательно укутала ребенка. Ему нужно тепло.

Провела ладонью по грязной, впалой щеке, вздохнула и пробормотала:

— Где бы еще Миклуху найти…

Мальчишка приоткрыл глаза, шевельнул рукой, прижимая к себе пуховый платок и и еле слышно ответил:

— У него ночью стрелка должна была быть. В «Золотом тельце». Это трактир такой, — пояснил он…