Глава 6

Глава 6

***

Стою у плиты, а за окном ещё темно, но на часах уже половина седьмого. Внутренний будильник сложно выключить, когда столько лет просыпалась в одно и то же время.

Переворачиваю очередной блинчик и улыбаюсь. Так тихо и так приятно на душе, разве что после вчерашнего небольшой осадочек всё же остался.

Оказывается, Ваня Дровосек развёлся! А точнее, его королева Злата бросила его с детьми и укатила в город с каким‑то мужиком, с которым познакомилась на сайте знакомств!

Снимаю очередное румяное солнышко со сковороды, смазываю топлёным маслом и сразу же наливаю новую порцию теста на сковороду. В доме немного свежо, но сейчас папа проснётся и натопит.

Мне бы тоже вспомнить, как это всё делается. Жить в своём доме и не знать, как сделать в нём тепло, — странно. А ещё, как только рассветёт, нужно идти к Насте. Она меня вчера, как котёнка, отчитывала, когда Иван выскочил из дома, только мама вынесла ему жаропонижающее. Что ему и так тяжело, а я ещё и со своими подколами!

Да кого я подкалывала? Даже не собиралась! Я задала прямой вопрос — и можно было так же прямо ответить, а не смотреть на меня холодным, прожигающим взглядом!

Снимаю ещё один блин и радуюсь тому, что руки не забыли, как печь это высшее произведение кулинарии! Кружевные хрустящие края, тоненькая основа, а запах такой, что я сейчас слюной удавлюсь.

И нужно бы подумать про тренировки, а то я сейчас расслаблюсь на блинах да маминых пирожках и…

Дверь в дом с грохотом открылась, а я взвизгнула. Мелкий Зефирчик, что хвостиком бегает теперь за мной, звонко залаял на всю кухню, а я снова поймала себя на мысли, что он даже местным котам сдачи дать не сможет, потому что вполовину меньше от них!

— Сашка! — громко присвистнул Серёжка, вваливаясь на кухню и стряхивая с головы снег. — О, блины! Давненько не было такой вкуснятины.

Брат ловко сворачивает самый верхний — тот, что только что сняла со сковороды, — и, шипя, приплясывая и дуя на руки, начинает есть, шумно вдыхая воздух через рот.

— Да горячие же, Серёжа! Ну что за детский сад? — пытаюсь возмущаться, но, смотря на довольного брата, который уже засунул свою довольную моську в холодильник, доставая сметану и мёд, снова ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Оказывается, в городе я забыла, как это делать — не только для того, чтобы по деловому этикету проявить долю уважения.

— Ага! Сейчас! — отмахивается брат и, прихватив с сушилки глубокую тарелку, усаживается за стол, наливая себе сметану. — Батя сейчас проснётся — и ничего мне не останется.

— Я ещё напеку, Серёж, — уже в открытую смеюсь я и снимаю ещё один готовый блин.

— Это ты сейчас так говоришь, пока к мужу не переехала! А потом вы все перестаёте радовать нас, несчастных, такой вкусняхой, — театрально вздыхает брат, а я уже в открытую хохочу.

Вот такими нас и застают родители. Серёга, причмокивая, заглатывает блины, а я снимаю ещё один, выслушивая то, как мы, женщины, забываем о своих обещаниях вкусно кормить их, несчастных, а на блины так вообще не остаётся времени у нас, потому что голова болит!

— Э‑э‑э! — первым приходит в себя папа. — Я не понял! Ты чего это наши блины хомячишь, троглодит? — и пытается отобрать у Серёжки тарелку.

— Гриша! — возмущается мама, но подхватывает моё настроение и тоже улыбается. — Прекрати у сына забирать еду.

— Я его что, зря женил? — не унимается папа и, бросив на меня быстрый взгляд, подмигивает довольно. — Этого же лося не прокормить. Вот пусть домой идёт и ест. А это доченька мне приготовила.

— Ага! Всё! Сын больше не нужен? — возмущается Серёга, но блины есть не перестаёт. — Сашка приехала — и всё теперь! Не любите меня, да? Всегда знал, что Шурку вы больше любите!

Наш дружный смех наполняет кухню, а мама уже чайник поставила рядом со сковородой и, обняв меня со спины, прижалась щекой.

— Балбес, — хохочет папа и ловко выхватывает у брата баночку с мёдом, усаживаясь с другой стороны стола.

— Мама! Батя мёд забрал! — снова возмущается Серёжка, а я будто вернулась на десять лет назад.

Дежавю… Но такое, что не просто согревает, а растапливает многовековые льды, которыми я так усердно покрывала своё сердце!

А говорят, что в Сибири любовь не выживает! Врут. Они просто не знают, что она принимает только своих. Согревает трескучим морозом и целует по‑настоящему, а не только для вида. Не рассыпается песком сквозь пальцы, а вырастает вековыми кедрами.

Мама ставит на стол кружки с душистым травяным чаем и трогает меня за локоть, молча приглашая к столу, пока наши мужики продолжают шуточно препираться.

Я как раз снимаю последний, самый кривой, но самый вкусный блинчик и, быстро свернув его конвертиком, кладу себе на блюдце.

— А ты чего так рано пришёл? — спрашиваю я у брата, усаживаясь рядом с ним.

Стол стоит у окна, так что мы сидим по кругу: мужчины — по торцам, а мы с мамой — по бокам от них.

— А ты чего в такую рань подорвалась? — вопросом на вопрос отвечает брат. — Вы же, городские, должны дрыхнуть до обеда, а ты…

— Я так понимаю, ты блинов наелся уже! — перебиваю брата, даже не спрашивая, и отодвигаю тарелку к папе.

— Э‑э‑э, Сашка! Ну чего я не так сказал? — сразу же обижается Серёжка.

— Я тебя разочарую, братик, — складываю руки перед собой. — Но в городе не спят до обеда. Там, если ты поспишь на час больше, то рискуешь остаться без трусов. И мы вроде с тобой обсуждали тему городских?

— Так это было другое, — дуется брат и голодным взглядом смотрит на то, как папа ловко сворачивает конвертики и, макнув в жидкий мёд, откусывает сразу полблина. — Сашка! Ну дай блинов!

— Ты зачем пожаловал с утра пораньше? — задаю ещё раз вопрос, а мама снова хихикает.

— Так ты же сама хотела домик наш старый посмотреть, — тяжело вздохнул брат, понимая, что нужно быстрее говорить, а то без блинов останется. — А я как раз в ту сторону еду. Мы же с Дровосеком в той стороне загоны строили для косуль. Я тебя закину, ты посмотришь, а потом позвонишь папе — и он тебя заберёт.

— Саш, ну зачем тебе жить отдельно, дочь? — папа задаёт снова тот же вопрос, который и вчера задавал, когда мы уже проводили всех по домам. — Здесь же места всем хватит. Да и как ты будешь сама и за котлом следить, и за двором, и вообще…

— Папочка, — улыбаюсь я ему и даже понимаю его с какой‑то стороны. — Я же вредная старая дева.

— Ой, тьфу на тебя! — взвизгивает мама и машет в мою сторону рукой возмущённо, хотя и сама прекрасно понимает, что кумушки сейчас понесут по селу всё, что только им их фантазия подкинет. — Пусть только кто‑то что‑то скажет.

— Мам, ну и что ты сделаешь? А люди-то и есть, чтобы говорить, — отвечаю ей. — Но из песни слов не выкинешь. Для всех местных я уже точно в таком разряде. Так что я лучше отдельно. А папе буду каждый день вкусняшки приносить на работу.

— И он потом ни в одни штаны не влезет! — возмущается мама. — Снова перешивать, что ли?

— Так! — Серёжка поднялся из‑за стола, допивая чай и сполоснув кружку в мойке, разворачивается ко мне. — Едешь? Нет? А то моя живность сейчас в разнос пойдёт. Сегодня я один буду полдня.

— Так, может, помощь нужна, сын? — сразу же включается отец.

— Если будет время, подъезжай, — кивнул Серёга папе и снова перевёл вопросительный взгляд на меня.

— Еду, — кивнула и побежала надевать тёплые штаны и куртку.

Через десять минут мы с братом уже ехали по улице, снова подшучивая друг над другом. Но стоило подъехать к их первому домику, в котором они жили с Настей после свадьбы, как я немного обалдела.

— А это что за царские палаты? У нас здесь новые жители появились? — спрашиваю у брата, рассматривая высокий деревянный, добротный забор, а за ним — с машины видно несколько построек и дом из сруба в два этажа.

— Так это же дом Дровосека, — хмыкает Серёжка.

— В смысле? — не понимаю я. — Он же жил в другом конце села?

— Жил, пока не начал строить новый. Здесь купил участок. Отгрохал всё это добро, а оказалось, что никому оно и не нужно было, — последнее брат добавил со злостью. — Идём, покажу тебе всё. А потом решим, когда запустить отопление. Мы‑то систему сливали, чтобы не перемёрзло.

— Ага, — киваю я и медленно выхожу за братом.

Он уже открыл калитку и бодро пошагал к дому, разгребая ногами снег — так здесь не почищено. А я уставилась на дом Ивана.

Это что же получается? Я так хотела жить отдельно, а моим соседом будет Дровосек?

Уже делаю первый шаг, как массивная дверь у соседних ворот открывается, и из неё выглядывают две маленькие головки. Без шапок, в волосатых смешных комнатных чуньках и в курточках, явно надетых неправильно.

У меня сердце пропускает удар, когда я понимаю, что это двойняшки Ивана, у которых вчера была температура!

Иду к детям и стараюсь держать на лице улыбку, потому что убить кого‑то хочется прямо сейчас!

— Привет, — здороваюсь с малышнёй, у которых уже носики красненькие, присаживаюсь на корточки. — А вы что здесь делаете? Да ещё и раздетые.

— Папа пит, — уверенно отвечает малышка коверкая некоторые слова, шмыгая носиком.

— Ну пошли проведаем его, — предлагаю я и протягиваю руки детям, чтобы они не испугались. — Я Саша, а вас как зовут?

И неожиданно дети доверчиво делают ко мне шажки.

Подхватываю их на руки и молюсь, чтобы не поскользнуться. Захожу во двор и целенаправленно шагаю в сторону дома, который со двора кажется просто огромадным!

Но я сейчас кого‑то должна воспитать, а потом уже и дом посмотреть можно будет.

Ой, блин! Откуда такие мысли, Саша? Очнись. Это же Ванька Дровосек. Он на тебя даже не смотрел никогда!