Глава 7

Глава 7

— Ты совсем обалдел, Секачёв?! — Давай, Александра, побольше экспрессии, а не только пялься на этого горе‑папашу! — Тебя дверь учили закрывать, когда в доме дети? — добавляю в голос ещё и злости.

Ну ты только посмотри на него! Он спит здесь, раскинув свои прелести, благо одеялом прикрыл, а дети сами разгуливают! Дети висят на обеих руках, и, как только я поднимаю взгляд на Ивана, девчушка сразу же встаёт на защиту папы, выговаривая мне на смешном детском языке, что папа хороший.

— Конечно, папа хороший. Просто он балбес! — отвечаю малышке, которая, на удивление, очень похожа на Ивана — только красивая. И глазки‑пуговки, и носик кнопочкой, и даже ямочки на щёчках. Это у Ваньки Дровосека эти самые ямочки спрятались за щетиной, а ведь когда‑то…

Ой, стоп, Саша! Вот сейчас остановись! Не нужно продолжать думать о его ямочках, когда перед глазами мелькает его пресс.

— Шурочек‑шнурочек, ты вообще‑то в моём доме находишься, — прорычал хриплым ото сна голосом Иван, медленно поднимаясь. — Ничего не перепутала?

От детского прозвища — а точнее, от того, как он его произнёс, — у меня по спине пробегают мурашки. То, как он смотрит, возбуждает все рецепторы в организме и вопит, что нужно удирать от этого мужика. Но я стою на месте и только крепче прижимаю к себе детей.

— Ты что, решила меня преследовать, Шурочек? — спрашивает снова Иван и подходит вплотную, обдавая меня своим чисто мужским запахом горячего тела.

А я снова провожу параллель и понимаю, что в городе мужчины всегда пахнут искусственно. Они прячут свой настоящий запах за брендами, дорогими парфюмами — но всё это обман.

А здесь…

— Папа, — хмурится мальчуган, внимательно смотря на отца, и надувает и так пухлые щёки.

— Сань, ты чего? — ещё один вопрос, а я вздёргиваю бровь.

— Ты обалдел, Вань? Какая я тебе Саня? — возмущаюсь. А этот непробиваемый Секачёв в семейных трусах ловко перехватывает мальчугана к себе на руки, взглянув на него точно таким же взглядом, прижимается к его лбу губами, а потом переводит уже насмешливый взгляд на меня.

— Моего сына зовут Саня. Санёк. Александр. Сашка. А это Машенька, — он кивает на малышку, которая растягивает губы в улыбке.

Я смотрю на детей, на Ивана. И только сейчас соображаю, что на улице рассвело, а если Секачёв только проснулся, то дети, получается, голодные?

— Кухня где? — спрашиваю я, вырывая себя из осознания, что я сама припёрлась в дом к человеку, который меня никогда не замечал и своей холодностью и отрешённостью растоптал всё светлое, что жило во мне всю юность.

— Прямо и направо, — отвечает на автомате Иван.

Разворачиваюсь и, поудобнее перехватив Машеньку, иду в нужном направлении.

Мне вообще сложно сдерживать себя рядом с ним! Почему‑то у меня сейчас только два желания рождаются: либо поколотить его чем‑то тяжёлым, либо… Ой, нет! Я не должна об этом думать!

Вхожу на кухню и даже присвистываю. Да здесь всё по высшему разряду! А такие кухни видела только в загородных домах знакомых. Но чтобы в нашем селе!

Варочная панель, кухонный островок, духовой шкаф, аэрогриль, соковыжималка! Два высоких детских стульчика! Да здесь есть всё, чтобы жить и радоваться!

Остановись, Саша! Тебе это не нужно. Не стоит лезть туда, куда тебя не просят. Особенно в чужую жизнь. Я только накормлю детей, которые болеют, да ещё и по улице ходят полураздетые, и уйду.

— Ой! — вспоминаю я о том, что где‑то за забором меня ждёт брат.

— Сашка, ты обалдела? — А вот и он.

В дом Ивана вваливается ошарашенный Серёжка и сразу же идёт на кухню. Вот откуда он знает, где я?

— У тебя сегодня что, день «накорми ближнего»? — возмущается братик, а Машенька, заметив ещё одного дядьку, счастливо взвизгивает и пытается соскочить с рук, тянется к Серёжке.

— Я детей вернула в дом, — отвечаю спокойно и, подойдя к брату, ловко передаю ему малышку, дождавшись, когда он скинет свой тулуп на стул.

— Маша, вы что, на улице были?! — А вот теперь Серёжка тоже обалдел.

— Дя! — твёрдо ответила малышка.

— Иван! — орёт Серёга как раз в тот момент, когда Секачёв входит на кухню с сыном на руках — уже одетый, слава богу.

— Да что вы сегодня за утро устроили в моём доме, Зимины? Вам в своём не живётся? Орёте здесь и возмущаетесь.

— Ты обалдел — дверь не запирать? — игнорирует претензии Ивана брат. — И ничего не устроили! Это Сашка приехала смотреть свои новые владения. А вместо того, чтобы домик проверять, попёрлась к тебе.

— Какие владения? — сразу хмурится Иван, а я уже достала из холодильника молоко и нашла кашу в шкафу за матовым стеклом.

— Да переехать она решила. Вот домик наш старый хотела в порядок привести перед тем, как приедут её вещи и мебель, — рассказывает как на духу брат.

— Так ты насовсем сюда решила? А как же город? Перспективы? Богатая жизнь? — И столько злости и сарказма в каждом слове Ивана, что я начинаю вскипать быстрее, чем молоко в кастрюльке.

— Вот дурак, — слишком громко шепчет Серёжка, тяжело вздыхая. — Прошу не забывать: здесь дети, так что держим себя в руках!

Брат смотрит в основном на меня, но я вижу мольбу в его глазах. Набираю побольше воздуха в грудь и, растянув губы в улыбке — от которой оба взрослых мужика вздрогнули, — отвечаю:

— А не нужно всех тянуть под одну гребёнку, Секачёв. Я в город ехала, чтобы самой зарабатывать и учиться, а не за мужиками и богатой жизнью. Жизнь увидела — не впечатлила! А мужики так и по‑давнему. Перевелись они на Руси, наверное! — выделяю последнее голосом и выразительно смотрю на всех. — Все искусственные стали!

— Это кто искусственный? Я?