Глава 13

— Мне нужна швейная машинка.

Служанка вздрагивает и резко садится на кровати. Удивлена.

— Это я, — говорю, улыбаясь примирительной улыбкой. — Жена Георга Ловласса.

— Го-госпожа, — служанка вглядывается в мое лицо и наконец узнает. — Но что вы делаете здесь ночью?

— Мне нужна швейная машинка.

— Если вам требуется подшить платье, просто попросите, мы подошьем.

— Благодарю, но я попросила о машинке, — повторяю я твердо, показывая, что развивать эту тему я не собираюсь.

Служанка коротко кивает.

В комнату возвращаюсь, шатаясь от тяжести, со швейной машинкой в руках, охапкой разноцветных ниток, ножницами, булавками, и… новым ощущением в груди — будто прямо сейчас начинается что-то по-настоящему важное. Решимость переполняет. Я чувствую, что надо делать, и от этого осознания на лице расцветает довольная улыбка.

На этот раз я точно знаю: пришло время мне стать самой красивой девушкой во всей Орпеславии. Не безвкусно выряженной, не напудренной и не играющей роль глупой жены-иностранки, а настоящей. Пора мне стать девушкой, чью красоту увидит не только Ловласс, но я и сама. Хочу восхищаться своим отражением каждый раз. Хочу, чтобы мне было радостно быть самой собой.

Меня шить научили подруги-отшельницы. Правда, тогда всё было иначе: один и тот же покрой, одинаковые мешковатые силуэты, ничего лишнего, скромность и удобство — прежде всего. Цвета — серее серого. Главное — не привлекать внимание.

Но сейчас — всё иначе. Сейчас я имею право блистать. Не так, я просто обязана блистать.

— Давай подумаем, что можно с тобой сделать, — бормочу себе под нос, расправляя мерзкое розовое платье.

Мне предстоит дать ему новую жизнь. Нормальную жизнь. Ножницы скользят по ткани с хищным, освобождающим звуком. Я срезаю кружева — эти нелепые, искусственные, противные завитушки, от которых меня тошнит. Вдыхаю и чувствую, как воздух становится чище. Свободнее. Дышать легче. Кричащий ворот в рюшечках летит на пол следом. Я смотрю на него сверху вниз и чувствую — это начало. Это мой бунт против прошлой жизни, против меня самой, против правил замка. Освобождение. И бунт превосходен. Пора показать свекровушке, что я личность, со мной надо считаться. Я буду жить здесь на своих условиях, я буду счастливой и свободной.

У меня всего два платья — розовое свинкино, и то, в котором замуж выдавали. А у свадебного ткань лучше. Оно мне все еще противно, но у него есть потенциал стать чем-то прекрасным. Беру обе вещи в руки, разворачиваю, рассматриваю, держу у окна. Я точно могу сделать из этих обрывков что-то своё. Что-то красивое. Что-то, что подчеркнёт меня, а не спрячет и не изуродует.

Очищаю стол, ставлю швейную машинку. Раньше у меня не была своя койка среди подруг, и этого хватало, но только сейчас осознаю — как здорово иметь свое личное пространство. Последний раз своя комната у меня была в детстве. Скорее гоню мысли о прошлом и раскладываю ткани, булавки, нитки. Расчёты — на глаз, как делают подруги, которые не любят напрягать голову подсчетами. Бело-розовое. Приталенное. Чтобы мягко очерчивало линию талии, шло в бёдра и… подчеркивало грудь. Платье должно быть нежным, женственным, но и соблазнительным. Сегодня скромность отдыхает — хватит пряток, Амелия Ловласс выходит в свет.

Плечи. У меня красивые плечи. И изящные ключицы. И руки — ловкие, сильные, но всё равно женственные. Плечи обязательно открыты. Линия шеи — тоже. А ноги… с удивлением смотрю на себя в зеркало осознавая, что у меня же красивые ноги. Гладкие, ровные, с тонкими щиколотками. Я так долго их прятала — годами.

— Твои ноги соблазняют мужчин! — кричали подруги-отшельницы, сурово, как будто это обвинение.

Соблазняют? Ну что ж. Это только доказывает, что они прекрасны. Пусть платье будет асимметричным — спереди короче, чтобы ноги мелькали при движении, сзади — длиннее, струящееся. И, конечно, корсет. Его мы возьмем от свадебного платья. Пусть неудобно. Пусть трудно дышать. Красота требует не столько жертв, сколько решимости. А этого добра у меня предостаточно.

Я не чувствую усталости. Ни малейшей. Сна — ни в одном глазу. Меня затягивает это ощущение рождения себя заново. Я шью, шепчу себе под нос, смеюсь, спорю, отпарываю, переделываю, примеряю. Ну что, Орпеславия? Пора тебе узнать, что значит стиль. Пора тебе увидеть меня.

Утро встречаю другой. Не только на вид — изнутри тоже. Я как будто распустилась, как цветок, что прорвался сквозь каменистую почву. Как солнце, вышедшее из-за туч, как земля, наконец-то получившая влагу в засушливое лето. В зеркале — не прежняя девочка, не затравленная беглянка. Женщина. Улыбающаяся, счастливая, с дерзким блеском в глазах. Платье сидит идеально. Талия — тонкая. Бёдра — мягкие. Фигура — сто из ста, даже лучше.

Споласкиваю руки в ледяной воде. Заглаживаю волосы назад — лицо открывается полностью. Пусть короткие, но это я, и я такая, какая есть. Как только я в начале согласилась на парик? Теперь я не хочу ничего прятать. Мои глаза — выразительные, глубокие, живые. Такими их и должны видеть.

Шкатулка. Открываю её, высыпая на стол украшения и косметику, которую свекровушка добродушно натащила перед свадьбой. Ой, как много зеленого. Неужели ее любимый цвет? Прячу смешки. Никаких зелёных теней. Они идут, может быть, болотной ведьме, но не мне. Немного румян — только чтобы щёки казались чуть живее. Лёгкий взмах кисточкой по векам, подкрасить ресницы. Капля цвета на губы. Мой образ — нежный, изящный, но также и с загадкой. О да, я желанная и прекрасная девушка — загадка. Девушка — мечта.

Резкий грохот заставляет меня вздрогнуть и всерьез напугаться. Оглядываясь, выдыхаю с облегчением. В окно влезает Ловласс и чудом не падает на пол. Что за неожиданные появления? А, может, я переодевалась? Ах да, точно! Драконы не стесняются наготы.

— Ты где был? — спрашиваю Ловласса.

— Я ночевал в кладоо… о… — Ловласс замирает с открытым ртом и просто смотрит, не в силах отвести взгляда.

Как заколдованный пялится на меня и даже не дышит. Хочется легонько ударить его по плечу и сказать заботливое: «Приятель, ды-ши». Не могу сдержать улыбки, и эта улыбка расколдовывает Ловласса. Он смаргивает.

— В следующий раз стучись, — говорю, хотя и понимаю, что мысли Ловласса уже далеко. — Это женская комната. Я могу переодеваться.

— Ух ты, — выдыхает Ловласс. — Это… Как ты это сделала? Откуда?..

Ловласс наконец улыбается, но за этой улыбкой ему не удается скрыть пылающего взгляда. Сглатываю, и он начинает смеяться. Странно смеяться. Будто…

— Не думай ничего такого, — говорит он не впопад. — С тобой же нельзя спать. Переспишь — умрешь!

И как на это реагировать? Кошусь на Ловласса, и он машет рукой, будто говорит: «Забудь– забудь».

— Как ты это сделала? То платье было кошмарным, а сейчас… — он видит швейную машинку и присвистывает, а потом снова начинает смеяться.

Смеётся по-настоящему, от души, звонко, с лёгким хрипом, который у Ловласса вдруг появляется, когда он смеётся слишком сильно. Этот смех разливается по комнате и кажется громким, отражающимся от стен. Этот смех — такой тёплый, такой… заразительный. Хочется смеяться вместе с ним.

Но я не смеюсь, а просто смотрю на Ловласса, затаив дыхание, будто он — живое чудо, стоящее в двух шагах от меня. Легкий прищур, черты лица стали мягче, а сам он выглядит моложе и добрее что ли. Смех меняет людей, и эти перемены не могут не зачаровывать. У него красивые губы. Полные, чуть приоткрытые. Взгляд спускается к коже под распахнутым воротом рубашки, и дальше — к его сильным рукам. Ловласс легко опирается на стену, и вижу, как жилка на шее едва заметно пульсирует. Не знаю, что на меня находит, но… появляется внезапное желание — провести по ней пальцами. Внутри все переворачивается от этого простого желания. Протянуть руку. Прикоснуться. Только кончиками пальцев. Всего на миг.

Я резко отвожу взгляд. Глаза — в сторону, в пол, куда угодно, только бы не на Ловласса. Потому что так нельзя. Это неправильно. Ловласс не должен мне нравиться. А я — ему. Я проклята и не могу любить. Никакой любви. О, подруги-отшельницы, я начинаю понимать, зачем вы заперли себя не знамо где и старались не смотреть на мужчин. Вы избегали мурашек по коже, бешено колотящегося сердца, головокружения…

Я прокашливаюсь, делая вид, что занята важным делом и наряжаюсь. Но руки дрожат и приходится дышать глубже.

Внезапный стук в дверь все рушит.

— Амелия, — колотит свекровь. — Сегодня не высовывайся, сын скажет гостям, что ты приболела.

Не высовываться? Все как ты хочешь, милая свекровушка. Я не высунусь, я выпорхну, выйду, выступлю. Вы меня надолго запомните.

— Конечно, свекровушка, — парирую я, растягиваясь в улыбке. — Я вас услышала.

— Сделай это, — хитро улыбается Ловласс, он в предвкушении. — Покори их всех.

И я выхожу.

Ступаю по лестнице. Медленно, высоко подняв голову. Готовясь к сотне любопытных взглядов. Готовясь обескураживающе улыбнуться и узнать у гостей о семействе Ловлассов как можно больше. Готовясь разобраться, кто есть Риз, а кто Георг и что же там произошло.

— К сожалению моя супруга не сможет присутствовать на мероприятии, — звучит голос Георга.

— Я здесь, милый, — воркую я, обращая на себе всеобщее внимание.

Они смотрят. И в их глазах восторг и восхищение. Да, ребята, раньше я была спрятала на ужасным свадебным платьем или розовыми кружевами, но сегодня я — это я. И одежда подчеркнет мои достоинства, вместо того чтобы прятать. Сегодня вы будете смотреть на меня, потому что я прекрасна.

— Ты, — охает свекровь и теряет все слова.

Подмигиваю ей и заканчиваю свой спуск по лестнице. Встаю рядом с дорогим мужем, который тоже все слова растерял. Пялится и молчит. Я вас покорила? Отлично.

— Мое имя Амелия, — говорю я громко и четко. — И я хочу, чтобы вы меня запомнили. Я родом из Персиса, но говорю по-орпеславски. Я преданна семье Ловлассов и рада приветствовать всех вас на празднике в честь, — беру Георга под руку. — В честь нашей свадьбы.

Гости удивлены, свекровь в ужасе, а Георг увидел свою супругу с другой стороны. Признаться, я сама сегодня для себя открылась с новой стороны. Никогда не думала, что могу быть такой.

Играют музыканты, и пары кружатся в танце.

— Что ты творишь? — Георг наконец обретает дар речи. — Ты не должна была…

— Что сделано, то сделано.

— Я разберусь, — а вот и свекровушка — явилась родная.

Георг с невозмутимым лицом удаляется, оставляя разбираться мать.

— С тобой вообще невозможно иметь дело, — заявляет она. — Сумасбродная девчонка! Что ты устроила? Решила забыть про правила? Откуда ты вообще взяла это платье?!

— Сшила.

— Сшила?

— Из других платьев.

— Из свадебного платья моей бабушки?!

Ну, конечно, меня наряжали в бабушкинские платья. Снисходительно улыбаюсь, показывая, что меня это не задевает, что меня уже ничего не сможет задеть.

— Парик ты тоже не собираешься носить?

— У меня красивые волосы, их незачем прятать.

Свекровь фыркает и берет меня под локоть, уводя.

— Вам что-то не нравится? — лепечу я. — Или вам не нравится красивая невестка?

— Ты делаешь, что хочешь!

— Это самое безобидное, — беспечно пожимаю плечами. — Я не собираюсь быть послушной собачонкой, я хочу жить, и чтобы ко мне относились, как к человеку.

— Я относилась к тебе, как к человеку!

— Правда?

— Неблагодарная! Если бы не мой сын, ты бы так и сидела в своей общине подруг! Мы сделали тебе одолжение, и это твоя благодарность?!

— Милая, давно ждешь? — рядом нарисовывается Георг.

— Чего вы хотите? — оборачиваюсь на мужа. — Тоже будете ругаться на мое непослушание? Но я свободная и хочу…

— Ты потанцуешь со мной?

Потанцевать. Смаргиваю, вглядываясь в лицо Георга. Та же изысканная выглаженная одежда, те же движения, но взгляд слишком наглый, к тому же на лоб почему-то падают непослушные пряди, скрывая левую бровь. Ловласс уводит меня от своей матери, а я не могу сдержать смеха.

— Ты, — говорю.

— Я, — Ловласс тоже смеется.

— Куда ты дел Георга?

— Какого Георга? — подмигивает. — Георг — это я.

И Ловласс кружит меня в танце.