Глава 12

Ой, нет-нет-нет. Она же может выдать Ловласса!

— Госпожа, — хватаю за локоть. — Я о многом хочу вас спросить!

Георг одаривает меня хмурым взглядом полным ненависти.

— Я плохо говорить по-орпеславски, — имитирую дурацкий акцент. — Не дадите льи мене пару уроков?

Графиня сияет и уходит со мной, но далеко нам уйти не удается — свекровушка тут как тут. В ярком желтом платье. Настолько ярком, что хочется закрыть глаза, чтобы не видеть всей этой безвкусицы.

— Амелия, — протягивает она зло. — И где ты была?

— Графиня учить меня орпеславскому, — пытаюсь я, и графиня, спасибо этой старушке большое, радостно кивает.

— Графиня, с вашего позволения, я украду мою невестку.

И не дожидаясь позволения, свекровь уводит меня в отдельную маленькую комнатку. Комнатку для отчитывания.

— Что ты себе позволяешь? — рычит она. — Вышла да еще и в таком виде! Лучше бы ты совсем не появлялась.

Не спорю. Лучше бы я совсем не появлялась здесь.

— Я сказала, что так модно, — приглаживаю волосы. — И не так уж и коротко.

— Не так коротко? Так стригутся мальчишки или вшивые!

— Тогда скажите гостям, что у меня вши. Перебежали после первой брачной ночи.

— Паршивка! — свекровушка замахивается, и я готовлюсь получить пощечину, но  рука лишь виснет в воздухе, и следует лишь глубокий выдох.

Смотрю на нее и не знаю, что думать. У женщины было двое сыновей, один из них якобы умер, другой вот — Георг. Что с ее мужем — неизвестно, но вряд ли что-то хорошее. Подруги-отшельницы учили: «В каждой злой женщине живет несчастная женщина. Она страдает, помни об этом!».

— Простите, — говорю негромко. — Я бы не хотела с вами ссориться.

— Ссориться? Ты непослушная девчонка!

По правде, сама себя не узнаю. С подругами-старейшинами я не позволяла подобного поведения, а тут позволяю все, и это не самая выигрышная стратегия. Чего я хочу? Мирной счастливой жизни. Свободной жизни. Жизни, в которой я смогу найти мать. Ссоры ни к чему.

— Мы неправильно начали, — надеваю на лицо извиняющуюся улыбку. — Нам лучше быть на одной стороне. Женщины должны держаться вместе. Я ваша невестка, вы моя свекровь, мы могли бы… ну… стать подругами.

— Ты ничего не знаешь!

— Так расскажите. Нам предстоит жить в одном доме, я не хочу быть врагами.

— Тогда просто слушайся! Тебя в общине не научили слушаться?!

— Они пытались.

— Почему мой сын выбрал тебя? Почему не нашел кого-то получше?

Получше? Потому что я самая молоденькая из общины.

— Но дело сделано, — говорю, встречаясь со свекровью взглядами. — Я здесь, я часть этой семьи.

— Хорошо, что тебя пока мало кто видел, — свекровь плюет на пол и демонстративно покидает комнату, оставляя меня стоять в замешательстве.

Жаль, что не вышло поговорить с той старушкой-графиней. Я бы расспросила про трагедию братьев Ловласс, разобралась бы кто «хороший» брат, а кто брат-«негодяй». Радуясь избавлению от свекрови, но при этом ощущая непреодолимую тяжесть, возвращаюсь в свои покои. Иду тихонько, но никто и не замечает.

Захожу в спальню и обреченно смотрю на себя в зеркало. На это уродливое платье, добавляющее сто лет к возрасту и сто килограммов к весу. На короткие топорщащиеся волосы. Смотрю и на глаза наворачиваются слезы от бесконечной усталости.

— Отлично сработано, — за спиной звучит уверенный голос Ловласса. — Прошли, и никто не заметил!

Тут он замечает мои слезы.

— Эй, что случилось?

В его голосе искренняя забота. Забота, которой мне так не хватало последние четырнадцать лет. Подкупающая забота.

— Я уродина, — плачу я, прямо как маленькая девочка.

— Кто?

— Уродинаааа.

Ловласс смотрит на меня, как на умалишенную, словно не верит, но, когда мои слезы становятся горче, он все-таки открывает рот.

— Это неправда, — говорит Ловласс серьезно и очень медленно.

Розовое платье. Слишком большие рукава, отсутствующая талия. В общине подруг-отшельниц красота не приветствовалась, и никто никогда не замечал ничью красоту или не красоту. Я знала только, что подруга-старейшина не очень красивая, а девушки на пристани, в длинных платьях, с плетеными прическами — красивые. Я хотела быть как они, но подруги твердили, что я буду как они. Что мы все должны быть одинаковыми, и, что с годами я стану, как старейшина.

— Смотри! — Ловласс хватает меня за плечи и поворачивает к зеркалу. — Смотри же! На свои глаза. У кого еще твои глаза? Они потрясающие, в них целая история.

Кто бы говорил про глаза. У самого-то глаза — как драгоценные камни, сияющие и чарующие, а у меня простые карие.

— Смотри на свое лицо! — командует Ловласс. — Ну же. Это лицо женщины, из-за которой начинали войны. Лицо женщины, которую рисовали художники и воспевали поэты. Это лицо полное жизни, лицо… Ты дура, если считаешь себя уродиной!

Смаргиваю. Он назвал меня дурой?

— Тебе что никто никогда не говорил о твоей красоте? — искренне не понимает Ловласс. — Никто комплементов не делал?

Облизываю пересохшие губы, он же это сейчас не в самом деле?

— Я жила в общине подруг-отшельниц, — бормочу я. — Мы самые некрасивые женщины.

— И слепые, я полагаю?

Перевожу на Ловласса.

— Слушай, Амелия, — Ловласс поднимает мой подбородок, смотрит прямо в глаза, прямо в душу. — Никогда не сомневайся. Ты красивая. Очень, я даже… Я тебе это говорю, как мужчина.

Сглатываю. Это такие неожиданные слова. И самые теплые в моей жизни. Сквозь слезы проступает улыбка.

— Плевать на волосы, плевать на платье, — продолжает он. — Тебя ничто не испортит.

Из зеркала на меня смотрит все та же стриженная девчонка в уродливом платье, но что-то в ней изменилось. Безвозвратно. Она поверила Ловлассу и решила позволить себе чувствовать себя красивой.