Глава 20

Уже два часа мы стоит перед старейшинами, виновато переступая с ноги на ногу, в ожидании, когда будет готово окно. Старейшины пришли к великолепному решению — сделать окно из той маленькой комнаты в соседнюю — гостевую. В гостевой поселят меня, а Ловласс вынужден будет остаться в комнатушке. Тетушка Розалина не устает рассказывать, как сильно гордится своим племянником, который пошел на большие жертвы ради чистых знаний и чистых помыслов. Так у Ловласса появилось прозвище, которое тут же поспешили записать в родовую книгу.

— Спасибо любимая,  — ворчит Ловласс. — Теперь старейшины меня запомнят, как Георга– воздержателя.

Это так нелепо, что даже смешно!

— А много девушек у тебя было? — спрашиваю я.

— Уж побольше, чем у тебя парней.

— Ты бы не хвастал этим, дураком себя выставляешь.

— Дураками ты нас выставила.

Смотрим на охающих переговаривающихся старейшин рода, которые принялись обставлять мою новую комнату.

— Не вижу ничего, чего ты мог бы стыдиться, — замечаю я. — Я горжусь нами.

— Всех на уши подняли.

— Конечно, подняли. Да потому что не дело жить в такой комнате. Вдвоем. Целую неделю. Мы одну ночь-то не продержались, ты чуть не сожрал меня.

— Ты не была против.

— Это все твое влияние. Меня воспитывали в других традициях.

— Да-да, подруги отшельницы что б их всех…

— Выше нос, я тебе жизнь сегодня спасла.

— Разумеется.

— Вот ты не веришь, а так оно и есть.

— И многие парни померли после ночи с тобой?

— Ни одного.

— Да ну?

— Я девственница, умник.

Ловласс тупит взгляд. Так и стоим мы виноватые и смущенные, пока радостные старейшины не заканчивают с обстановкой комнаты, и мы не отправляемся спать.

Ворочаюсь на постели. Не спится. Конечно, мне не спится. После такого-то. Губы все еще горят, а пальцы дрожат. Неужели это она? Страсть! Чувство, от которого меня предостерегали подруги-отшельницы? Чувство, которое так часто путают с любовью.

— Ловласс, спишь? — зову тихонько.

— Смотри не перевозбудись от ночных разговоров, — слышно ворчание из-за двери.

— Ты обиделся?

— Нет.

— А тон у тебя, как будто обиделся.

— Амелия, спи уже.

— Не спится. Мне… неловко.

Молчит. Становится еще более неловко.

— Забудь, — наконец говорит Ловласс. — Не захочешь, я тебя не трону. Плевать в проклятье дело или в чем еще. Забудь и спи.

После этих слов мне должно было стать легче, но почему-то не стало. Вздыхаю, переворачиваюсь на спину.

— Моя комната больше, — говорю я.

— Амелия, спи.

— Как ты получил шрам?

Молчит. Может, зря я начала спрашивать? Как же все так обернулось? Мы были друзьями. Мы должны были оставаться просто друзьями, а тут поцелуи всякие начались, потом его прикосновения. Мои щеки вспыхивают.

— Дрался со стражем на границе, — наконец звучит приглушенный ответ. — Чуть в глаз не попал, гад.

— Да я не про тот, который на брови. На груди. На сердце.

— А этот, — его голос звучит устало. — Это часть моего проклятья. Проклятье в сердце, Амелия.

— Что это значит? У тебя проклято сердце?

— Да.

— Я не понимаю.

— Я тоже понимаю слишком мало, но поверь, даже с проклятым сердцем, я не причиню тебе вреда. Кому угодно, но не тебе.

И я верю. Хочу верить.

Две недели мы читаем книгу. Две недели, через стенку. Приходится быть громче, чем обычно. У меня горло уже устало. Читаю и читаю, а Ловласс слушает и слушает. Иногда вопросы задает.

— Близнец может забрать проклятье своего брата, — в какой-то момент читаю я.

— Постой-ка, — слышно из-за стены.

— Что? Думаешь, Риз хотел поменяться с тобой проклятьями?

Я пошутила, но Ловласс не думает смеяться.

— Ты это серьезно? — не понимаю. — Думаешь, брат решил поменяться с тобой судьбами?

Молчит.

— Но в чем именно заключается твое проклятье? Я не чувствую, чтобы с тобой было что-то не так. Ты нормальный.

— Нормальный?

— Ну то есть жуть, какой странный, но не проклятый. Нет признаков проклятого.

— Благодарю, доктор Амелия.

Листаю страницы. Близнец забирает проклятье своего брата. Для этого необходимо…

— Обменная программа, — читаю вслух. — Для обмены проклятьями близнец должен обменять свою драконью кровь с кровью брата.

— Переливание крови?

— Похоже на то.

— Читай дальше.

— Проклятое сердце качает кровь, и при обмене кровью проклятье переходит.

Молчим. У меня в голове складывается картинка. Риз хотел поменяться? Но тогда зачем занимать место Георга?

— Ризу нельзя, — говорит Ловласс. — Он не должен меняться, он не знает… Он не выдержит.

Слушаю, надеясь понять. Не знает о чем?

— Помнишь, я рассказывал про ведьму? — спрашивает Ловласс беспокойно.

— Да, было… Вы пошли к ведьме, нашли у нее шкатулку с проклятьями.

— Риз открыл шкатулку, и начал вытаскивать проклятия одно за другим.

— Помню, и что?

— И проклятья стали сбываться на нем. Первое проклятье — горящего леса, второе– больного разума.

Не понимаю… Горящий лес… больной разум?

— Риз начал впитывать проклятия в себя, он начал терять рассудок, — продолжает Ловласс. — И я должен был что-то сделать, остановить его. Срочно. Сначала я спалил шкатулку с оставшимися проклятьями, но этого оказалось мало. Риз исчезал на моих глазах, превращаясь в безумное чудовище. Он спалил лес. Рычал и уничтожил бы весь мир. Тогда я вырубил его, чтоб не мучился и стал думать. Тут я смотрел-смотрел на него, потом на паленую шкатулку, а потом вспомнил один старенький трюк, о котором не пишут в книжках, но любят рассказывать в сказках. Полумифический трюк, который работает только на близнецах. Тогда я вытащил свое драконье сердце.

— Чего? — не понимаю я. — Как можно так просто взять и вытащить сердце?

— Ножом, берешь и вытаскиваешь.

— Человек не может жить без сердца!

— А дракон может. Я вытащил свое сердце, потом сердце Риза, да и поменял их местами.

Поменяла сердца местами? Разве так можно? Разве так бывает?

— С тех пор в моей груди бьется проклятое сердце брата, а в его груди — чистенькое мое. Такой обмен замедлил действие проклятия, поэтому сейчас я все еще в своем уме. Но в тот момент боль была дикая, и я потерял контроль. Рычал кричал, глаза покраснели и все такое. Риз очнулся, ничего не помнит, увидел меня — такого опасного-обезумевшего дракона, и решил, разумно решил, что миру будет безопаснее без меня. Так и оставил на болотах. Все эти годы я пытался вернуть контроль, и вернул. Поверь, Амелия, я очень старался. Практики медитативные, программы для себя сочинял. Дышать учился, почти не обращался. Питался травой какой-то, спал то по двадцать часов в сутки, а порой не спал вовсе. А потом возвращаюсь, и на тебе — Риз занял мое место.

Молчу, ужасная история, конечно, но мысли занимает другое. Обмен сердцами. Звучит нереально. И как после этого Ловласс не верит в мое проклятье?

— Значит ты не ты, — медленно говорю я. — У тебя чужое сердце.

— Чужое, и что?

— Сердце это душа. Получается, ты на самом деле не Георг, ты Риз! Ты Риз, который считает себя Георгом.

Как же я хочу его увидеть, но окно слишком маленькое. Подхожу к стене, прикладываю ладонь.

— Я это я, — говорит Ловласс. — Георг, как и всегда был. Душа не в сердце, а в голове. Сердце только орган. Ты не меняешься от перестановки сердец, ясно? Ну разве что немного совсем.

Немного совсем — это сколько? Если поменять сердца обратно, изменится ли Ловласс? Станет ли иным человеком?

— Мои воспоминания — это мои воспоминания, — продолжает Ловласс. — А воспоминания Риза — его. Мой характер мой, а его-его. Мы те же, просто только один из нас проклят. И проклят тот, который сильнее, который сможет это вынести. Я помню Риза под проклятьем, от него не осталось ничего человеческого. А я выдержу, как выдерживал последние семь лет.

Кто же ты, мой Ловласс? Риз или Георг? Что для человека главное? Память или сердце?

Наконец книга прочитана, и мы вылезаем. Два пещерных жителя, не видевшие свет и друг друга несколько недель. Встречаемся в коридоре и на мгновение замираем, рассматривая друг друга, оценивая любые изменения, поглощая взглядом, ловя каждый сантиметр.

Ловласс мятый, обросший, но довольный, как кот. Улыбается, глаза хитрющие с прищуром. Скучал, что ли? Видя его улыбку, не могу не улыбнуться в ответ. Все эти две недели мы не видели друг друга, зато общались. Говорили много, душевно, и для себя я решила думать, что Ловласс — тот, кто он есть. С чужим сердцем или с собственным — я познакомилась с ним уже после проклятья, так что я знаю лишь одного Ловласса, и буду держаться за него.

— Побрейся, — советую я, надеясь хоть немного уменьшить его самодовольную улыбку. — А то ты слишком похож на самого себя.

— Что?

— Твоя мать заподозрит.

— Как это мило, — потирает щетину. — Супруга заботится обо мне.

— Да я серьезно.

За эту время мы стали ближе. Очень странно ближе.

— Эх, Амелия — Амелия, — Ловласс приобнимает меня за плечи. — Сейчас как вернемся домой, полетим под облаками.

— От тебя пахнет потом.

— Зато от тебя, как всегда, цветами.

Мы переглядываемся и не можем сдержать смех. Этот смех окончательно стирает ту неловкую ночь, что была между нами. Этот смех такой теплый и родной, что у меня поет сердце. Тихонько и радостно.

Выходим к старейшинам рода. Они серьезные, важные.  

— Подготовили для вас баньку, — говорит Тетушка Розалина нарочито холодно.

— Баньку? — переспрашиваю я. — В смысле… Общую баньку?

— Ну, конечно, вы же супруги.

И я готова мысленно выть. Почему все вокруг только и делают, что пытаются свести нас и совершить огромную ошибку?