Глава 21

— Какую еще баньку?! — гремит спасительный голос моей свекрови.

Одновременно оборачиваемся на фигуру в черном платье. Свекровь хмурится, руки сложила на груди. Еще никогда в жизни я не была так рада ее видеть.

— Ты когда прилетела? — спрашивает Ловласс, и тут же добавляет. — Ма-ма.

— Вчера вечером, — ворчит она, а сама поглядывает на сына, словно что-то увидела, словно узнала. — А ты знаешь, как я не люблю превращения в дракониху.

Ловласс поправляет челку, чтобы прикрывала раненную бровь.

— Свекровушка! — восклицаю я. — Я пойду в баню с вами, а не с мужем.

Старейшины поглядывают  на нас косо, странно, пусть смотрят — как хотят, главное, очередная опасность миновала. Свекровь фыркает, и я понимаю — сейчас меня ожидает самая запоминающаяся банька в моей жизни.

Дверь хлопает, и вот мы со свекровью стоим на деревянном полу.

— Ложись! — приказывает она, и я следую приказу, опускаюсь на деревянную лавку.

Начинается… Удар березовым веником. Еще удар. Еще и еще… Рвано выдыхаю пар.

— Ты! — удар, — что! — удар. — Задумала?

Перевожу дух.

— У вас брак не по любви! — гремит свекровушка. — Это сделка!

— Я спорю, что ли?

Снова удар, и еще и еще… Наконец свекровь выдыхается.

— Ты плохо влияешь на моего сына!– говорит она.

Я от неожиданности чуть не падаю со скамейки. Свекровушка смотрит, покачивая головой, словно говоря: «Вот, что еще от такой можно ожидать!».

— Влияю? — переспрашиваю я, сдерживая смешки.

— Да. Влияешь. Плохо.

Спасибо, что повторили снова. Я же не только недобропорядочная, а еще и глуховатая.

— И в чем же выражается мое… эм… плохое влияние? — держу лицо, держу.

— Не прикидывайся. Ты ведьма! Персисская ведьма! Притворялась благодеятельной девушкой, а теперь что? А? Что?

— Эм… благоде… как вы меня назвали? Ух, ладно, послушайте. Я просто не буду обращать на вас внимания. Вот так. Подруга-старейшина учила игнорировать тех, кто говорит шум.

— Шум?! Ах ты… девчонка!

А еще подруга-старейшина учила уважать силу. Ох… Глубокий вдох. Выдох. Это был перебор.

— Ты не подходишь ему, — продолжает свекровь, снова ударяя веником по спине. — Совершенно не подходишь моему сыну! Ему всегда нравились девушки из высшего общества. Не простушки.

Да неужели?

— Он был внимательным и сдержанным. Он занимался своим делом, не отвлекаясь. Семь лет. А теперь… ты делаешь его более похожим на брата. Он так на тебя смотрел! Это не он! Сам на себя непохож стал! Я узнала этот огонь, огонь его брата.

— Это плохо?

— Ты не знаешь, каким человеком был Гео… брат Георга.

Это оговорочка? Ух ты-ух ты! И правда, оговорочка или же мне показалось? Сажусь, смотрю свекровушке прямо в глаза, игнорируя и баню, и наш внешний вид.

— И каким же он был? — спрашиваю. — Этот… брат Георга?

— Опасным, — свекровь пересекается со мной взглядами. — Непредсказуемым. Сам себе на уме. Он делал что хотел, и как хотел. И за это поплатился.

В ее глазах вижу боль и тоску. Ей жаль, очень жаль сына. Сына, который, как она думает, мертв.

— Когда вы в последний раз видели его? — спрашиваю тихо. — Своего… другого сына.

— Семь лет назад, Амелия. Это слишком долгий срок для матери.

Свекровь прикрывает глаза, и когда открывает их — во взгляде снова читается ледяное презрение. Носит маску, так же, как и ее сын — не Ловласс, а тот, который в подвале сидит.

— Что случилось? — встаю и медленно забираю веник из ее рук. — Расскажите, вы не обязаны держать это в себе.

Некоторое время свекровушка сверлит меня взглядом, пока не решает злобно выдохнуть.

— Это тебя не касается, девка! — говорит она. — Просто держись от моего сына подальше. Ты проклята, и мы все это знаем.

— Не беспокойтесь, я не буду с вашим сыном спать или чего вы там боитесь? Я знаю меру и все под контролем.

— Не знаешь! Он не должен влюбиться в тебя, ясно тебе? Я не хочу, чтобы он страдал больше, чем уже пришлось. Ты здесь никто. Ты всего лишь гостья, не более!

Хорошо помылась! Так хорошо, что теперь хочется отмыться от этого разговора.

Возвращаемся втроем — Ловласс, свекровушка и я. Ветер бьет в лицо, развевает волосы. Сердце трепещет от смеси восторга и нереальности происходящего. К полетам невозможно привыкнуть. Они восхищают, как в первый раз.  Мы парим высоко, среди облаков, и от этой высоты, от простора, от самого полёта по венам разливается ощущение свободы, хочется кричать и смеяться.

Свекровушка летит рядом — величественная, уверенная. Впервые вижу, как она обращается в дракониху, и это… по-настоящему потрясающе. Её чешуя отливает золотистым блеском на солнце, мощные крылья рассекают воздух. Размах немного меньше, чем у Ловласса, но в полете сила и достоинство, невозможно оторвать взгляд. На мгновение у меня даже пробуждается к свекровушке новое чувство… уважение?  Она — словно сама стихия, и в голове пронзает странная мысль: если моя мать родом из Орпеславии… значит ли это, что она тоже могла летать? А я? Я ведь наполовину отсюда… полукровка. Могут ли такие, как я, подниматься в небо не только на чьей-то спине, а своими крыльями? Но у меня нет крыльев, почему-то. Так у всех полукровок или же…

Приземляемся в отдалённой долине, где всё вокруг утопает в мягкой траве и оглушающей тишине. Свекровушка остаётся немного позади, кружит над лесом, а рядом со мной — только Ловласс. Он уже в человеческом облике: напряжённая фигура, но дыхание ровное, тёплое, и я, едва ощущая, как земля вновь становится твёрдой под ногами, открываю глаза.

— Как полет? — спрашивает Ловласс с задором, которого не испытывает.

Я это слышу. Не могу не слышать.

— Что случилось? — поднимаю на него глаза. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем, все в порядке.

Нет, не в порядке. Что-то изменилось, неуловимо… Его взгляд стал отстраненным и будто бы пустым. А движения слишком напряжены. От меня не скрыть.

— Ловласс, — касаюсь его плеча, заставляя вздрогнуть.

Моргание, и все как ни бывало. Он снова стал собой, наваждение пропадает так же быстро, как и появилось. Что же с ним такое происходит? А что происходит со мной?

Поднимаю голову, чтобы отвлечься. Что это был за взгляд? Что он значил? Ветви над головой сплетаются в неровное кружево, красиво. Сквозь крону вижу кусочек голубого неба. Слишком голубого. Слишком живого. Такого, что хочется раствориться. Плывут облака, и они такие свободные, такие спокойные, волшебные, сказочные.

— Амелия.

Ловласс произносит мое имя, и внутри все переворачивается. Я собираюсь сделать шаг прочь, но он легко сокращает расстояние. Его рука неожиданно скользит по моей спине.

— Что ты делаешь? — вздрагиваю я. — Ты… Мы же обсуждали, что я…

— Застежка… ты не успела…

Проклятая застежка. Ловласс ловко застегивает, но пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно, оставляя на коже обжигающий след. Часть меня, далекая, бунтарская часть, которая противилась заветам подруг-отшельниц хочет, чтобы Ловласс не убирал руку, но он убирает, и так правильно. Вновь поднимаю голову, надеясь справиться с лишними мыслями.

— Здесь пахнет как дома, – говорю я, чтобы что-то сказать, отвлечься, но это и правда.

— Дом, — протигивает Ловласс. — Какое далекое слово. — Его голос обволакивает, проникая под кожу. — Когда-то я думал, что у меня есть дом.

— Он есть.

Сама понимаю, что сказала. Разве можно считать домом место, в котором тебе приходится каждодневно носить маску? Место, где твое место занял собственный брат.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю я. — Чего ты хочешь, Георг?

Я впервые назвала его по имени. Странное чувство. Неловкое. Но ему подходит. Георг Ловласс.

И Ловласс смеется — низко, глухо, будто знает что-то, что мне неведомо. Он наклоняется, и его дыхание обжигает.

— Я хочу вернуть себе свою жизнь, — жар разливается по моей шее.

Я делаю шаг назад, но Ловласс ловит мою руку. Прикосновение выходит неожиданно нежным.

— Отпусти, — бормочу я, вспоминая слова подруг-отшельниц, вспоминая разговор со свекровушкой, вспоминая ту ночь…

— Скажи, что чувствуешь? — Ловласс переплетает наши пальцы.

Горячо. Зачем он это делает? Мы же договорились! Нет-нет… Рвано вдыхаю, но это не помогает.

— Ничего, — чуть слышно выдыхаю я. — Хватит уже.

— Врешь.

Он прижимает мою руку к своим губам. Не целует, скорее просто прикасается с заботой и теплом.

— Я не могу быть с тобой, не могу любить, — сглатываю я, но мои пальцы предательски сжимают его. — Я проклята. Проклята. Веришь или нет, но я про…

Ловласс не отвечает. Он прижимает мою ладонь к своей груди — туда, где бьется сердце. Быстро, с нетерпением. Чужое сердце, но только не для меня.

— Нам пора, — наконец отворачиваюсь я.

И меня накрывает это странное ощущение. Хочется плакать. Хочется сжаться в комочек и лить самые горькие слезы на свете. Может, обойдется? Может… нет. Чему меня научили подруги-отшельницы, так это тому, что, если нечто плохое должно случиться — оно обязательно случится.