Глава 22

– Стоп! Давай вот тут остановимся…

Репетиция длилась уже третий час. А до этого был еще класс. Так что легкость давалась все трудней и трудней. Я послушно остановилась, так и не доведя движение до конца, наклонилась, опираясь ладонями на колени, чтобы отдышаться. Мне не нужно было смотреть на педагога, чтобы понять, чего она от меня хочет.

– Смотри, Сень, когда падебуре закончится, от сердца ручки отводи и не предвосхищай, хорошо? Всю кисточку, а не пальчик! – Дана похлопала, давая команду концертмейстеру продолжать. Я встала на позицию и повторила связку. – Да! Да, вот так… Молодец! Сатаню шене… Сюда бы ручку. Во! И смотри – сразу плечики хорошо у тебя… Мне нравится, Сень. Давай вот так и делай. Поехали сначала. И носочек здесь покажи. Да-да. Во-о-от!

У Даночки была настолько говорящая мимика, что я запросто могла представить, что в своих мечтах она танцевала вместо меня. А еще мне нравилось, что во время репетиций она не щадила меня, не унижала жалостью. Это придавало сил. Не позволяло окончательно расклеиться, как хотелось.

– И-и-и… С кувшинчиком выход давай отрепетируем еще раз. Отлично, отлично…

Прыжок, вот так. Поворот… Глаза в глаза с заглянувшим в зал мордоворотом в форме. Музыка оборвалась. Я тоже остановилась, смерив недоуменным взглядом захлопнувшуюся перед носом дверь. Вот и чего он хотел, спрашивается?

– Господи, как они уже надоели, – вздохнула я, отходя к скамейке, на которой бросила полотенце. Промокнула мокрое лицо, шею, затылок. После ЧП с декорацией каких только проверок в театр не наслали. Ефимов, кажется, дневал здесь и ночевал, кочуя с одного негласного допроса на другой. Впрочем, не он один. Нас вообще, кажется, всех допросили. От уборщиц до прима-балерин. И артистов оперы, что уж вообще ни в какие ворота.

– Ничего. Потерпим. Главное, выяснить, что случилось.

Я открыла крышку на бутылке-поилке, сделала глоток воды с лимоном и погоняла туда-сюда во рту, косясь на дверь, за которой стало непривычно шумно.

– Отпустите меня! Я требую адвоката! Вы не имеете права… – возмущался женский голос. Но я, сколько ни прислушивалась, не смогла разобрать, кому он принадлежал.

– Да что там происходит? – не выдержала Даночка. Шустро подбежала к двери и выглянула в гудящий, как улей, коридор. – Что случилось?

– Похоже, Маринку арестовали.

– Вроде это она болты открутила, прикиньте!

– Вот же тварь…

– Да че ты на нее набросилась? Это еще нужно доказать!

Через пять минут на ушах стоял весь театр. Только-только все начало успокаиваться, и вот – пожалуйста. Балетные, совершенно обалдев от случившегося, бродили туда-сюда. Отовсюду слышались шепотки, обрывки разговоров. Все терялись в догадках о случившемся, как будто совершенно забыв, что через пару часов им выходить на сцену. Рабочий чат кипел.

– Так, у нас замена по афише. Вместо задержанной Устюжаниной – Вавилова. Готовься, Есения, – сообщил по громкой связи режиссёр.

Ребята за спиной переглянулись. Одна предпенсионного возраста танцовщица корда заметила сквозь зубы:

– Ну, вот и чего мы удивляемся, что у Маринки поехала крыша? Пашешь-пашешь, а потом приходит какая-то выскочка, и все роли – к ее ногам.

– Давай еще ее оправдывать.

– Я не оправдываю.

– А что ты делаешь?! Аська, по-твоему, тоже в чем-то виновата? И, Вик? Если уж Маринке так мести хотелось, могла бы плеснуть Сеньке кислотой в рожу.

Я аж подавилась.

– Ну, спасибо, – ошалело моргнула из своего угла. Ребята переглянулись. Кто-то нервно захохотал, а секундой спустя мы все в буквальном смысле полегли со смеху. Хотя, конечно, ничего смешного в этой ситуации не было, просто напряжение, копившееся все эти дни, наконец, нашло хоть какой-то выход.

– Чего прохлаждаемся? Брысь готовиться!

Я соскребла себя с пола и поплелась на грим.

– О, у нас замена, че ли? – пробасила прокуренным голосом гримерша.

– Ага, – усмехнулась я, поражаясь тому, что кто-то еще не в курсе последних событий.

– Ну, садись. Ух ты! Чтобы замазать эти фингалы у тебя под глазами, придется постараться. Ты часом не на наркоту подсела? Если так – бросай эту херню, мой тебе совет.

– Нет, Даш, что ты. Устала просто. Нагрузки бешеные.

Дашка покивала, поцокала языком. Щелкнула пультом телека – тот всегда шел фоном, включенный на канал, по которому бесконечно крутили идиотские сериалы для домохозяек.

– … скромная роспись прошла в ЗАГСе Приморского района…

Я успела увидеть, да… Прежде чем схватить пульт и вырубить телек, на хрен, я успела увидеть его в темном костюме. И Катю в уродливом пышном платье.

– Извини. Голова разболелась. Давай в тишине посидим.

– Ну-ну, – хмыкнула Дашка, конечно же, понимая, что послужило причиной моего идиотского поведения. Что мы встречались с Вершининым, ни для кого здесь секретом не было. Меня затрясло, из глаз брызнули слезы. Я себя ненавидела в тот момент за слабость. Но Катю ненавидела больше.

– Ну, что ей стоило одеться по-человечески? Куда с ее фигурой все эти воздушные облака? – шептала я, захлебываясь жгучей ревностью. Ну почему? Почему так? Я ведь почти обрадовалась, когда Артур все мне объяснил. После того, как я почти его потеряла, это показалось мне не такой уж и большой жертвой. Ну, что такое год? Год в сравнении с вечностью, которая нас с ним ждала потом?

Просто подождать, да. В теории это было так просто, а на деле… Боже мой. Я почти умирала от мысли, что Вершинин теперь по закону принадлежит другой. А ведь это было только началом. И впереди нас ждал целый год порознь. Год, который мне предстояло провести в стороне. Не имея возможности даже его коснуться, потому что таким было условие Кати, а он был слишком порядочным человеком, чтобы действовать у нее за спиной. А он, дурак, правда верил, что как-то этим унизит мое достоинство… Вершинин всегда думал обо мне лучше, чем я заслуживала.

– Ну, все-все, господи, Сень, не реви.

– Прости, прости, пожалуйста.

– Да ничего. Дело житейское. И не переживай, я не из болтливых. Так-то, конечно, язык без костей, но где промолчать – знаю.

В общем, я все-таки пережила тот день. И потянулось… Классы, репетиции новых ролей, прогоны. Чтобы вообще не оставалось сил ни на что. Я жила в каком-то странном вакууме, но и в него, впрочем, порой просачивались новости:

– Представляешь, на Маринку хотят повесить покушение на убийство!

– Какого черта за нее так крепко взялись?

– Догадайся!

Потом только я поняла, что во всех Маринкиных бедах коллеги винили меня. Хоть никто всерьез не оправдывал ее поступка, светившее Марине наказание многим казалось несоразмерно жестоким. Ведь от ее рук никто всерьез не пострадал.

А примерно через неделю после Маринкиного задержания меня подкараулила ее мать. Метнулась наперерез как-то неожиданно быстро. Не зная, чего от этой женщины ждать, я пугливо шарахнулась в сторону. Я тогда еще не знала, что за мной приглядывают люди Вершинина. И очень удивилась, когда те материализовались из темноты и стали оттаскивать от меня несчастную женщину. Я была так сбита с толку, что даже не сразу поняла, о чем она меня просит:

– У меня же она одна! Пощадите, пожалуйста! У нее сыночек маленький… Четыре годика. Вадик…

– Что вы? Я тут при чем? – бормотала я, страшно смущенная тем, что пожилая женщина, похоже, на полном серьезе собиралась встать передо мной на колени.

– Пощадите…

– Есения Сергеевна, мы вас подвезем, – вместе с тем распинались мужики.

– Да кто вы вообще такие?

– Охрана.

Я помедлила, переживая острый укол счастья, и нырнула, как просили, в машину. Артур мог и не быть рядом, да… Но как я могла поверить, что он оставит меня одну? Сердце мучительно сжалось, выплескивая из раны новую порцию крови. Я коснулась стекла пальцами…

– Надо помочь этой женщине, – прошептала я.

– Не в наших полномочиях.

Ну да. Это же просто охрана. Всю дорогу домой я ломала голову над тем, как мне поступить в этой ситуации. Позвонить Артуру напрямую я не могла, мы договорились, что так нам будет легче, поэтому, в конце концов, я нерешительно набрала… Славу. Того, конечно, мой звонок здорово насторожил. Особенно когда я попросила его о встрече. Примчался ко мне тем же вечером – я жила в крохотной съемной однушке.

– Проходи. Чай, кофе?

– Ну, давай кофе.

Я вымыла руки и, пока варила кофе, ввела Славку в курс дела.

– То есть ты хочешь, чтобы эту тварь отпустили?

– Нет. Я хочу, чтобы на нее не спускали всех собак, потому что она перешла дорогу не тому человеку.

– Почему не позвонила Верху?

– Потому что не хочу лезть в глаза, – я сделала глоток и решительно встретила изучающий Славкин взгляд.

– И отступных никаких не попросила, – задумчиво прокомментировал он, разглядывая теперь уж мою скромную кухню. – Что с тобой не так, малявка?

– Все так, – хмыкнула я и добавила: – Более того, ты, Слав, практически во мне не ошибся. Выдыхай.

– Да я и не напрягался.

Ага. Как же… Да он с таким уморительным выражением лица пытался угадать, где в моем отношении просчитался, что на это невозможно было смотреть без смеха. Что-то явно не сходилось в его голове в сухом остатке. А он к такому не привык.

– Мне ничего не нужно, Слав. Так что ты мне скажешь по поводу Марины?

– Скажу, что ты будешь дурой, если спустишь ей все.

– Она лишилась своей мечты, это гораздо хуже, чем лишиться свободы. К тому же у нее мать старенькая. И сын.

– Типа, благородная? – хмыкнул Славка, задумчиво проведя по щеке заскорузлой лапой.

– Нет. Но я учусь. Чтобы ему соответствовать…

На глазах помимо воли выступили слезы. Я отвернулась к окну, чтобы Слава их не заметил, и поднесла к губам чашку.

– И как движется процесс?

– Со скрипом. Но у меня есть еще время, чтобы приблизиться к идеалу.

Слава крякнул что-то невнятное. Посидел еще немного и засобирался домой. А я весь вечер потом думала о том, что ему сказала. И чем больше думала, тем сильней убеждалась, что мне на самом деле нужен был этот урок. Будто с глаз спала пелена… И так страшно за себя стало, так стыдно за собственную легкомысленность. Какую-то чудовищную инфантильность и невнимательность к единственному моему мужчине. Еле уснула. Потом еле проснулась. Опоздала на класс. Впопыхах забыла отключить звук на телефоне, и тот зазвонил в самый неподходящий момент. Подбежала к рюкзаку, чтобы выключить, но увидев имя абонента – передумала.

– Да, Слав… – настороженно бросила в трубку.

– Звоню предупредить, что твою протеже сегодня выпустили. Осторожней там давай.

– Ага! – растерялась я. – Спасибо.

И с тех пор как-то так повелось, что мы со Славкой стали общаться. С перерывами, потому что у нас начались большие гастроли по странам Азии и Австралии, но все же. Так тесно, как с ним, я общалась разве что только с Русланом. Но когда меня сжирала тоска, когда страх сорваться и наломать дров становился едва ли непреодолимым, я шла к Славке. Иногда мы по два часа висели с ним на телефоне, иногда не созванивались неделями. Он одним из первых поздравил меня, когда обо мне стали писать в мировой прессе. Он был тем, в кого я ревела, когда узнала, что у Кати начались роды.

– Господи, ну все, все! Развела влажность. Давай заканчивай. У тебя же выходной сегодня, да?

– Да.

– Вот и отлично. Собирайся.

– К-куда? – икнула я.

– Говорят, таймень клюет. Поедем, посмотрим.

– Ты меня че, на рыбалку зовешь? – шмыгнула носом.

– Отвлечешься хоть. А то взялась ныть.

Конечно, это звучало грубо, но ведь главное – не слова, а то, что за ними стояло, правда? За словами Славки стояла неуклюжая забота мужика, который ни о ком, в общем-то, не привык заботиться. Я не посмела эту самую заботу оттолкнуть. И потому, затыкая кулаком вырывающиеся из горла рыдания, оделась… и поехала со Славкой на рыбалку.

Это был странный день. Я вглядывалась в морскую гладь до слепящих пятен, мелькающих перед глазами, я плакала, как последняя тряпка, уткнувшись в его плечо… А он гонял туда-сюда спичку из одного уголка рта в другой и все больше молчал. Лишь иногда бросая:

– Смотри-смотри, как котлит. Ну, че сидишь? Забрасывай!

Голос у Славки был злой, подколы в мой адрес – хлесткие. Но какого-то черта именно его неуклюжая резкость заставила меня улыбаться в наступившей потом тишине, нарушаемой характерным звуком сработавшего фрикциона. Клевало! Славка оживился, отбросил телефон, на который отвлекся, и, схватив удочку, загоготал:

– Ух ты, ух ты! Ну, че делается… Че сидишь? Давай подсекай!