Глава 2

Ева

— Почему вы похоронили его без меня? — еле шевелю онемевшими после текилы и истерики губами и смотрю в потолок своей квартиры, откинув голову на спинку дивана. — Почему мне не сообщили? Какое вы имели право лишить меня возможности проводить папу в последний путь?

Я уже не плачу и не истерю. Второй бокал крепкой и противной текилы, которую почти насильно влил в меня Скорпион, сделал из тела желе. Я пустая внутри, ноги и руки ватные, потолок плывёт, чувствую только горький привкус во рту и запах острого мужского парфюма.

— Это было опасно, Ева. После смерти Царя ты в опасности. Зачем смотреть на труп? Чтобы что? — холодно спрашивает он меня.

Боже, какая бездушная машина. Все, кто окружал моего отца, не люди, а эмоциональные инвалиды и настоящие социопаты. Я убежала от них за тысячу километров, но они все равно меня достали в лице Скорпиона.

— Не надо называть моего отца трупом! — пытаюсь повысить голос, но выходит, что пищу.

— Труп всего лишь труп, Ева, — холодно рассуждает Назар. — Зачем тебе на него смотреть? В нем нет жизни, чувств и эмоций. Помни отца живым. А не трупом в гробу.

Открываю рот, но потом кусаю губы. Может, он и прав… Никто не мечтает присутствовать на похоронах своих родителей. Когда погибла моя мама, мне было всего десять лет. И отец тогда тоже не пустил меня на кладбище. Помню, как моя бабушка осуждала его за это. Но теперь я понимаю, что так было правильно. Я не помню маму трупом, а помню ее молодой, красивой и жизнерадостной. Как много в этом Скорпионе от моего отца. Хотя они даже не родственники. Они хуже… Они «семья». И я их «семья».

Закрываю глаза, слезы льются из глаз тихо и непроизвольно.

В моей руке звонит телефон, нет сил ответить. Нет сил даже посмотреть, кто это. Телефон замирает, но тут же снова оживает. Поднимаю экран к лицу. Это Габриэль. Я так и не пришла на завтрак. Он переживает. Я никогда не пропускала наш ритуальный завтрак, даже когда болела, он мило приносил мне завтрак домой. Сбрасываю звонок. Не могу сейчас говорить.

Слышу, как мужчина встает с места и проходится по моей гостиной. В комнату врывается свежий воздух вместе с запахом озона. Дождь всё-таки пошел…

Щелчок, и к запаху озона примешивался запах табака.

Терпеть не могу, когда курят рядом со мной.

Поднимаю голову. Скорпион стоит в профиль, смотрит в окно и курит. Держит сигарету по-мужски, зажимая фильтр большим и указательным пальцем, глубоко затягиваясь.

— Я никому не позволяю курить в своей квартире, — сообщаю ему заплетающимся языком.

— Правильно делаешь, — выдыхает дым, продолжая курить. Снова хочу возмутиться этой наглости, но Скорпион ловит мой взгляд и погружает в чёрную бездну. В его дьявольских глазах столько холода, словно он тоже труп. Это пугает. Не выдерживаю его взгляда, отворачиваюсь, прикрывая глаза. — Поспи, Ева. У нас вечером самолёт, — сообщает он мне.

— Какой самолёт?

— Железный.

— Куда мы летим? Я никуда не хочу, — отрицательно верчу головой. Слышу его приближающиеся шаги. Назар встаёт позади дивана и опирается руками по обе стороны от моей головы. Смотрю на его ладонь с рисунком скорпиона и покрываюсь мурашками. Мне кажется, он живой и сейчас ужалит меня. Впрыснет яд и отравит. Сглатываю.

— Ты летишь домой, Ева. На родину, — хрипло и низко сообщает он мне. А ещё я заметила, что в конце каждого предложения Назар повторяет моё имя. И Ева из его уст звучит пугающе. Хочется запретить ему называть меня по имени.

— Зачем? Я не хочу, — ёжусь от холодного воздуха, врывающегося в окна.

— Затем, что ты, Ева, теперь единственная наследница империи Царёва. И на тебя объявлена охота.

Я настолько пьяна и в шоке, что не могу адекватно оценить сказанное Назаром. Сейчас меня всё больше и больше пугает скорпион на его ладони возле моей головы. Мне кажется, он шевелится и вот-вот ударит.

— Зачем тогда бежать в логово охотников?

— Затем, что здесь я не смогу тебя защитить. Этот город не принадлежит мне.

— А тот принадлежит? — съезжаю по спинке вниз, подальше от скорпиона, и ложусь на диван, обнимая подушку, сворачиваюсь в клубок. Холодно.

— Да. Спи, — щёлкает пальцами перед моим лицом. И я, словно под гипнозом, закрываю глаза и тут же погружаюсь в чёрную бездну.

* * *

Просыпаюсь, оттого что снова чувствую холод и запах табака. А еще голос… Хриплый, низкий мужской голос. Который я не хочу слышать. Но выбора мне не оставили.

— Да, через семь часов, машину к аэропорту, — говорит этот голос. — И комнату подготовьте для Евы.

И память возвращается, вырывая меня из спасительной бездны. Резко сажусь и тут же падаю назад на диван от простреливающей головной боли. В глаза словно песка насыпали, ужасно хочется пить.

Папу убили…

Ты наследница империи…

На тебя объявили охоту…

Все это никак не умещается в моей голове.

Еще с утра я выбирала платье, в котором пойду на завтрак с Габриэлем. А вчера вечером рисовала эскизы для нашего с Сарой проекта и выбирала материал.

А сейчас должна лететь на родину, где на меня объявлена охота. В город, принадлежащий Скорпиону. И это не пафосная фраза и не преувеличение для того, чтобы произвести на меня впечатление или запугать. Это правда. Отец и Скорпион были страшными, ужасными людьми. Моя детская ранимая психика не выдержала. Папа все понимал и отправил меня очень далеко от той чёрной вязкой грязи. Я думала, что меня это больше никогда не коснётся…

Хотите рассмешить бога, расскажите ему о своих планах.

Кутаюсь в плед. Совершенно не помню, чтобы укрывалась, когда засыпала. Мало того, этот плед лежал в шкафу моей спальни… Но для Скорпиона нет личного пространства и закрытых дверей.

Снова его шаги, на столе рядом со мной появляется стакан с шипящей жидкостью.

Смотрю, как в чистой воде растворяется большая белая таблетка.

— Выпей и собирайся, — холодно и как всегда безэмоционально велит Назар.

В его хриплом голосе нет ни единой эмоции. Ни злости, ни раздражения, ни мягкости. Там ничего никогда нет и не было. Он всегда говорит на одной безэмоциональной ноте. И этот голос нельзя ослушаться. Априори невозможно. Таким голосом зачитывают безапелляционный приговор.

— Что это? — сажусь, кутаюсь в плед. Смотрю на стакан, как на яд.

Яд Скорпиона.

— Это твое хорошее самочувствие на ближайшие шесть часов. — Пей. У нас мало времени.

— Сколько?

Беру стакан и кручу его в руках.

— У тебя двадцать минут, — посматривает на наручные часы с массивным кожаным браслетом.

— Ты сказал, вечером, — глотаю противную горькую жидкость из стакана.

— Уже вечер, Ева.

Перевожу взгляд на окно. И правда смеркается. Я проспала целый день? По ощущениям, словно была в коме. Меня выключили его пальцы и также включили.

— Как двадцать минут? Мне нужно сообщить друзьям, в университет и… — голова кругом.

— Я закрыл все твои вопросы. Мы улетаем. Собери только то, что действительно хочешь взять с собой. Остальное оставь.

Допиваю горькую жидкость и закрываю глаза. Он закрыл все мои вопросы. А кажется, именно в этот момент перечеркнул всю мою жизнь.

О чем я думаю?

Папу убили…

— Поторопись, Ева. Иначе полетишь так, в этом пледе, — сообщает он мне и выходит из комнаты.

А я не хочу никуда лететь. Я хочу забиться в угол, кутаясь в этот плед, и рыдать. Я ведь теперь совсем одна. Мама погибла десять лет назад. Подозреваю, что ее машина не просто попала в аварию и сгорела. Бабуля умерла после продолжительной болезни восемь лет назад. Так и не смогла пережить смерть дочери. Отца убили. И всё. У меня никого больше нет. Никого. Я одна с наследством, которое висит надо мной, как дамоклов меч.