Эпилог

Назар

Мы обвенчались сразу по прилету из Европы. Я так решил. Мне было важно не просто узаконить наш брак, а сделать его настоящим. Перед Богом, если он там есть, перед высшими силами, чтобы доказать самой судьбе, что эта чистая девочка моя. Я снова эгоистично ее присвоил и пошел на поводу у своей одержимости.

Если вы полагаете, что любовь — это что-то волшебное и умиротворяющее, то вы никогда не любили по-настоящему.

Любовь болезненна и мучительна. Любовь — это слабое место, которое людям, как я, нельзя иметь. Любовь — это рабство, ты все время у нее на коротком поводке, и ошейник с каждым разом затягивается все больше и больше. Любовь — это вечная игра в русскую рулетку. Любовь — это пожизненный страх, что предмет твоей одержимости может исчезнуть. Каждое ее «люблю» — гвоздь в крышку моего гроба. Любовь — это маленькая смерть. Это яд, который травит меня, разъедая внутренности. Но ты готов умирать снова и снова, потому что только рядом с ней парадоксально ощущаешь себя живым.

Прохожусь по коридору, слыша, как в ее мастерской строчит машинка. Качаю головой — просил же не переутомляться. Что-то мне подсказывает, что Ева не выходила отсюда с утра.

Толкаю дверь, рассматриваю, как моя беременная супруга усердно поворачивает ткань, ведя ровные строчки.

Мне нравится, что она нашла себя и с головой ушла в свое любимое дело. Мне нравятся ее платья, сарафаны и костюмы, эксклюзивные модели, сшитые ее руками. Мне нравится, что ее мысли полностью занимает бутик дизайнерской одежды, я горжусь, что на нее обратили внимание и приняли в мире моды, разрешая показы. Мне нравится, что у моей супруги есть свой бренд «Ева». Но мне ни хрена не нравится, что она не бережет себя на восьмом месяце беременности. Ей нужен свежий воздух и релакс. А не душная мастерская.

Да, мы ждем ребенка. Да, эта новость стала для меня очередной маленькой смертью. Потому что у меня появился очередной триггер. Но ощущение того, что моя женщина ждет моего ребенка, перекрыло все. Снова ловлю очередной болезненный спазм, когда смотрю на ее красивый округлившийся живот, и одновременно понимаю, что порву всех, кто посмеет лишить меня этого счастья.

Прохожу внутрь, останавливаюсь возле сосредоточенной Евы. Рассматриваю ткань мятного цвета и белые кружева, которые она пришивает по краям.

— Что это будет? — тихо интересуюсь я.

Ева даже не вздрагивает — чувствовала меня. Она, в общем, перестала меня бояться, даже когда я зол или жутко ревнив. Это тоже радует. Девочка начала принимать меня таким, какой я есть. Со всем моим темным нутром.

— Это в кроватку нашему сыну.

— Чем тебя не устраивают уже готовые вещи?

— Тем, что они чужие и в них нет души, — оглядывается на меня, отвлекаясь, и ранится иглой. — Ай! — трясет рукой.

Перехватываю ее запястье, смотря, как на нежном пальчике выступает капля крови. Подношу палец к губам и слизываю кровь, чувствуя металлический привкус. Ева замирает, наблюдая за мной.

— Я прикажу сжечь на хрен эту мастерскую, — хрипло выдыхаю, целуя ее ладонь. Тяну на себя, вынуждая подняться, другой рукой прикасаюсь к округлому животу, ощущая слабый толчок моего сына.

— Почему? — не понимает она, медленно моргая.

— Ты ужинала?

— А… Эм… Я не помню, — виновато признается она, отводя взгляд.

— Вот поэтому. Два часа в день — на мастерскую. Максимум. Всё! Иначе…

— Твоя повелительная забота — это нечто, — усмехается, снова не воспринимая мои слова всерьез.

Да, только у Евы есть такая привилегия — не бояться моих угроз.

Медленно развязываю пояс на ее платье, распахиваю его, оголяя живот. Спускаюсь вниз, прикасаясь губами к животу, обхватив его ладонями, дышу. Это какое-то совершенно новое ощущение для меня, незнакомое и непонятное. Но такое разрывающее изнутри, что хочется кричать.

Ева глубоко вздыхает, поглаживая мои волосы на затылке. Слишком нежно для такого зверя, как я. Это и подкупает. Вожу губами по животу, слушая ее дыхание.

— А ты ужинал? — интересуется у меня.

— Нет, — поднимаюсь, запахивая ее халат и завязывая пояс. — Пойдем! — вытягиваю ее из мастерской. — Не сожгу, так заколочу эту дверь к чертовой матери.

— Ты этого не сделаешь, — усмехается.

Проходим на кухню.

— Садись, — указывает мне за стойку.

— А где Люба?

— Ей тоже нужен отдых. Я дала ей выходные. И вообще-то готовила сама. Для тебя, — ведет бровями.

Сажусь, наблюдая, как Ева разогревает еду.

Кухня, беременная женщина, готовящая мне еду, мой ребенок у нее под сердцем. Это что-то из другого мира. Не моего. То, что я никогда не мог себе позволить. А теперь понимаю, что ради безопасности Евы и моего сына я должен найти выход, чтобы выйти из этой системы. Иначе умиротворение когда-нибудь закончится. И закончится не очень хорошо.

Мы ужинаем, обсуждая мелочи и бытовые дела. Я запретил ей говорить со мной о том, что происходит за пределами дома. Не хочу, чтобы она этого касалась и вообще думала о том, от чего голова должна болеть у меня. Только иногда я ловлю ее обеспокоенные взгляды и вижу, как больно кусает свои губы, когда улавливает обрывки моих телефонных разговоров.

Нет, ничего координатного не происходит. Все спокойно вот уже больше полугода, словно встало на свои места. Но это обманчивое затишье. Где-то существует Дым, и, пока он дышит, о стабильности не может быть и речи. И если я не уберу его, то уберут меня.

— Не помешал? — в кухню входит Гор. Расслабленный, довольный, в глазах азарт. У него есть для меня новости, чувствую его нетерпеливый мандраж.

— Да, поужинай с нами, — Ева подрывается с места.

— Перебьется! — ревностно произношу я. — У нас неотложный разговор, — поднимаюсь с места. Подхожу к Еве, целую ее в висок. — Спасибо, Снежинка, жди меня в нашей кровати, — шепчу ей на ухо, отпускаю, указывая Гору на выход.

Запираемся в кабинете, я сажусь за рабочий стол, откидываясь в кресле, Гор напротив. Включаю климат-контроль на вытяжку, прикуриваю сигарету, смотря Гору в глаза, который крутит в руках свой телефон.

— Долго будешь держать интригу? — выпуская клубы дыма в потолок. Гордей молча ухмыляется, листая что-то в телефоне. Нарыл что-то значимое, сукин сын. Он пафосно кидает на стол свой телефон.

— Полистай эту папку с фотографиями, — тоже прикуривает сигарету.

Беру телефон, откидываюсь на спинку кресла, листаю.

Там девушка, лет двадцать, примерно ровесница Евы. Блондинка с вьющимися волосами, только Ева нежная, мягкая, уязвимая, трогательная, хрупкая, а эта — дерзкая, в зеленых глазах искры. На одной из фотографий губы тянутся в хитрой улыбке. Наряды необычные, сплошь платья, длинные, в пол, в каком-то необычном стиле, в ушах серьги-кольца, как у цыганки. Вот она садится в бордовую машину, вот выбирает в каком-то магазине белье, вот пьет кофе, выделяясь среди серых подруг яркой помадой и белыми ровными зубами, обнажая их в усмешке. Вот выходит из университета, и еще много-много кадров обычной жизни молодой, далеко не бедной девочки. Объективно привлекательна, обращает внимание, но я смотрю не на красоту, а пытаюсь уловить связь этой мажорки с нашими делами.

— И? — откидываю телефон на стол. — Решил похвастаться очередной телкой? Лида уже не удовлетворяет? Поменял на более свежее мясо? И как она? Качественно трахается? — язвлю, потому что меня раздражает его пауза.

— Это Таисия Милославская, — поясняет он, но понятнее мне не становится, глубоко затягиваюсь, чтобы не сорваться и дать Гору доиграть эту интригу. — Двадцать два года, студентка журфака, в общем умница, красавица, идет на красный диплом, занимается спортом, любит экстрим.

— Занимательная биография, — оскаливаюсь я.

— Мать погибла при очень странных обстоятельствах пять лет назад. Официально — случайно выпала с девятого этажа, отец не участвует никак в ее воспитании, но исправно пополняет счет и способствует ее успешной безбедной жизни. Отца она и вовсе не видела никогда. Или видела, когда была маленькой, но воспоминания стерлись. Из родственников только бабушка, бывшая балерина.

— И кто у нас отец, который откупается деньгами? Нагуленная дочь любовницы, а он какой-нибудь чиновник, которому нельзя порочить репутацию?

— Ну почти, — усмехается Гор. — Таисия у нас не Милославская — кстати, именитая фамилия бабки. Таисия у нас Дымова, — его губы ползут в хищной улыбке.

Снова беру телефон, увеличиваю, рассматривая девушку внимательнее. Да, есть сходство в разрезе глаз, в родинке над губой… В хищной улыбке.

— У Дыма была фаворитка. Любовница, которую он своеобразно, конечно, но любил. Она родила ему дочь. Которую он официально, естественно, не признал и вообще открестился от нее. Но не потому, что тварь, а, видимо, из соображений безопасности. Нет дочери — нет слабых мест. Но он полностью ее обеспечивал и интересовался ее жизнью. А сам был в тени. Что говорит о том, что и эта тварь умеет любить. Пять лет назад что-то произошло: либо мать Таисии больше не выдержала быть рабыней Дыма и решила выйти в окно, либо он сам ее выкинул. Но дочь не оставил. Был человек, который до определенного момента следил за Таисией и отчитывался о ее жизни перед Дымом досконально. Но он тоже при странных обстоятельствах недавно погиб в аварии.

— Ясно, — тушу окурок в пепельнице, снова откидываясь в кресле и прикрывая глаза. Дышу ровно, глубоко. — Познакомься с ней, включи свое обаяние на полную катушку. Чтобы кипятком от тебя ссалась. И, не думая, уехала на край света.

— Сделаю, — самоуверенно усмехается Гор.

Он та еще сволочь. Несмотря на хромоту, бабы от него текут. Чего стоит неприступная ведьма Лилия, которая готова душу продать Гордею.

— А дальше что?

— А дальше увезешь ее на этот край света, и только от ее отца будет зависеть, скинем мы ее в эту бездну или нет. Не уверен, конечно, что эта тварь любит кого-то больше себя, но стоит попробовать.

Конец