Глава 20
Сана
Я смотрю не перед собой, а под ноги. Поэтому когда мы сталкиваемся, начинаю извиняться еще до того, как понимаю, кто передо мной.
– Извините, пожалуй-ста, – запинаюсь, в конечном счете.
Жене Акая за шестьдесят, но она выглядит гораздо моложе. У нее безупречно гладкая кожа, модно уложенные волосы и уместный в это время суток макияж. Все же азиатки красиво стареют, да… А во мне, хоть и есть часть азиатской крови, верх берет все же кавказская. Мы совершенно разные – она и я. Хотя обычно мужчины предпочитают женщин одного типажа. Впрочем, все объясняет то, что брак Акая с Идой был устроен их родителями. Акай жену уважал, но никогда не любил. Вся его любовь мне досталась.
Ида мажет карим взглядом по моему лицу, и меня будто с ног сшибает волной исходящей от нее ненависти. Нет, конечно, я в курсе, что она все про нас знает – Акай даже не пытается скрыть наши отношения, но мы ведь и раньше с ней пересекались. И когда это случалось, она просто меня игнорировала. А тут, видимо, не смогла обуздать свои эмоции. Или не захотела. Вон, как брезгливо отряхивает рукав, которого я коснулась.
Ну, и похрен. Мне все равно. Я никогда не пыталась влезть в их семью. Моя совесть чиста. А то, что она меня здесь увидела… Так это вообще не моя вина. Я бы разозлилась на Акая за то, что он поставил нас обеих в неловкое положение, если бы на это остались силы. Но прямо сейчас мне действительно до этого нет никакого дела. Наша встреча – его проблемы. Пусть сам с ней объясняется, если до этого дойдет.
Отворачиваюсь и, ни разу не оглянувшись, иду себе дальше. Из-за двери палаты Акая доносится его раскатистый голос, отчитывающий за что-то медсестру. Надо бы вмешаться, но… Мне похрен, даже если он вцепится этой милой женщине в глотку. Моя апатия каким-то чудодейственным образом отступает лишь рядом с Исой. Но когда тот уходит, обрушивается на меня с новой силой.
Захожу в палату. Складываю руки на груди, дожидаясь, когда меня заметят. Бледный и осунувшийся Акай все равно не утратил своей хищной ауры.
– Оставьте нас, – командует бедной женщине. Та безропотно подчиняется.
Забирает утку – наверняка предмет их горячего спора, проходит мимо меня и, недовольно поджав и без того тонкие губы, захлопывает за собой дверь.
– Долго же ты не приходила.
– Здесь была твоя жена. Не могла же я вот так явиться… Кстати, тебе следовало предупредить меня, что она все еще здесь.
– Зачем? – сощуривается Акай.
– Чтобы пощадить ее чувства.
– Чтобы пощадить свои чувства, ей не следовало приходить. Тем более, будучи в курсе моих планов с ней развестись.
Такая долгая речь утомляет. Под конец Акай закашливается и закрывает глаза, а потому не видит моей реакции.
– Ч-чего? Ты хочешь развестись?
Я преодолеваю несколько метров до больничной койки и, тяжело дыша, замираю у него в изголовье. Он не мог – убеждаю себя. Он не мог. Не мог, и все тут.
Акай обнажает клыки в улыбке и медленно открывает глаза. Жестом руки требует, чтобы я наклонилась. А когда я подчиняюсь, утыкается лицом мне в шею и делает шумный глубокий вдох.
– Хочу. Чтобы потом сразу же на тебе жениться. Не хочу больше без тебя. Терять время. Моя девочка. Как я соскучился… – огромная рука накрывает затылок, проходится по спине, смещается на грудь и удавкой обхватывает шею. – Было дело, решил, что не выкарабкаюсь. А потом понял, что нет – ни черта. Там же тебя нет. А как я без тебя, девочка? И ты… Ты ведь тоже без меня не можешь. Спасла… Ты меня спасла. Я все знаю. Мне рассказали.
Наверное, он ждет от меня какого-то ответа. Но язык не слушается. Тело как будто в трансе. Мне следует ему возразить. Но… какого черта? Он не услышит меня. Он никогда не слышал. Каждый мой поступок Акай интерпретирует на свой извращенный лад. А потом удивляется, когда я срываюсь.
Давая мне отсрочку, звонит телефон.
– Это из реабилитационного центра, – выдавливаю из себя и прикладываю трубку к уху: – Да?
– Сана Шакаевна, это Артур Семенович беспокоит. Вы не могли бы подъехать?
– Что-то случилось?
– Вам лучше приехать, – уклончиво замечает заведующий.
Приехать… А ведь я вчера была у Богдана! И все было хорошо.
– Буду через полчаса, – зажмуриваюсь, безвольно опускаю руку с зажатым в ней телефоном. – Мне нужно идти. Что-то с Богданом…
– Я поеду с тобой.
– Нет. Лучше поправляйся. Я буду держать тебя в курсе событий.
Решение дается Акаю нелегко. Но здравый смысл в конечно счете берет свое.
Правильно оценив свои силы, он нехотя соглашается. А я, не задерживаясь больше ни на секунду, мчусь к своему мальчику.
Успеваю в центр до того, как Богдана забирает скорая.
– Ч-что случилось? – интересуюсь я, семеня за каталкой. Та противно гремит, подскакивая на стыках тротуарной плитки.
– Пока трудно судить. Он впал в кому около часа назад. Я сразу же с вами связался.
– Сопровождающие будут? – прерывая наш разговор, кричит везущий каталку мужчина.
– Да. Будут. Я – мать.
– У мальчика есть другие близкие родственники? Может, отец? Бабушки-дедушки? – спрашивают у меня, когда мы отъезжаем: – Я тридцать лет уже на скорой работаю. Навидался всякого. Вам нужно готовиться к тому, что он уйдет. Вы меня понимаете?
С моих губ срывается истерический смех. Это же мне говорили пятнадцать лет назад, когда я очнулась в больнице. Метель утихла. И вертолет санавиации, наконец, прилетел. Нас с новорожденным сыном спасло чудо – так говорили врачи, бросая опасливые взгляды на Акая.
В этот же раз чуда не случилось.
Сердце моего мальчика останавливается ровно через час после поступления в реанимацию. Мне разрешают немного побыть с ним. На его лице, наконец, покой. А вот скрюченные вечной судорогой ручки такими навсегда и остались. Мне не жаль, нет. Ведь жалость – это тоже чувство. А все мои чувства мертвы. Тепло покидает меня капля за каплей, обхватываю себя руками, в надежде заткнуть образовавшуюся в груди дыру. Кто-то звонит – я даже не сбрасываю, хотя в реанимации такие громкие звуки наверняка не уместны. Не могу… Открыть сумочку, вынуть телефон – все это требует слишком больших усилий. Меня же охватывает знакомое оцепенение.
– Эй! Женщина! Женщина, вы меня слышите?!
Нет. Оставьте меня в покое. Резко сбрасываю с себя чужие руки. Любые касания невыносимы.
– Да она помешалась от горя…
Это все, что я успеваю запомнить, перед тем как меня окончательно накрывает. В себя прихожу в полутемной плохо пахнущей комнате. Меня будят громкие голоса. Единственный источник света здесь – знакомое окошко в двери. Знакомое… окошко… в двери.
– Акай Аматович, вам нельзя… Пожалуйста, присядьте…
Даже сквозь туман в голове до меня доходит, где я оказалась. Поэтому, когда дверь распахивается, и Акай заходит в палату, я, громко подвывая, смеюсь. Ну, разве это не ирония?
– Сана, девочка… Я только узнал. Сейчас все хорошо будет. Кирилл Вениаминович уже летит. Я…
– Что? Опять заберешь меня отсюда?
– Ну, да… – Акай сощуривается, сканируя мое лицо.
– А если я не хочу? Если я теперь не хочу? Что ты сделаешь?
– Тише-тише, ты сама не понимаешь, что говоришь… – он тяжело опускается на мою кровать. Панцирная сетка продавливается, и я невольно скатываюсь, соприкасаясь телом с его. И это касание, и то, что он тянет ко мне свои медвежьи лапы – невыносимо.
– Не трогай меня! Не смей… Меня сейчас стошнит… Меня от тебя тошнит, понимаешь?!
Наверное, так нельзя. Он ведь после тяжелейшей изнурительной операции. С критической потерей крови и всем остальным бла-бла… Но я не могу остановиться и луплю его куда придется. Пока подоспевшие санитары не скручивают меня в бараний рог.
В следующий раз я просыпаюсь уже совсем в другом месте. Я… дома. У моей кровати горит ночник. И в его свете я отчетливо вижу сидящего в кресле мужчину.
– Сана! Ну, наконец-то… Добрый вечер, что ли? – мягко улыбается мой личный психиатр.
– Он здесь? – напрягаюсь мгновенно.
– Акай Аматович? Нет. Кажется, он вместе с сыном поехал в поселок. С Янаром, по-моему, так его зовут, – быстро уточняет доктор, осознав, как двусмысленно могли прозвучать его слова для меня.
Киваю. Растерянно осматриваюсь по сторонам. Замечаю лежащие на столе таблетки… Подтягиваюсь гусеницей на постели. Поворачиваю коробочку к себе, чтобы хотя бы знать, чем меня на этот раз пичкают. Кирилл Вениаминович с интересом следит за моими действиями.
– Как вы себя чувствуете? – задает он стандартный вопрос.
– Как мать, потерявшая сына. Кстати, мне, наверное, нужно распорядиться насчет похорон… – растерянно провожу по грязным слипшимся волосам пальцами. Апатия никуда не делась, нет. Я чувствую ее каждой клеточкой тела. Наверное, поэтому все мои движения выходят будто заторможенными. А речь – плавной и совершенно невнятной.
– Акай Аматович уже обо всем позаботился. На этот счет можете не переживать.
– Что ж. Тогда не о чем и беспокоиться.
– Почему же? Мы очень беспокоимся о вас.
– Это понятно, – раздвигаю губы в улыбке.
– Что вам понятно, Сана?
– Акай не хочет лишиться своей игрушки, а вы, надо полагать, платы за ее обслуживание и поддержание в рабочем состоянии. Я права?
– Нет. И я, и Акай Аматович, хотим для вас только добра.
– Если бы он хотел мне добра, уже давно отпустил бы, – устало замечаю я. На самом деле сейчас, когда я потеряла сына, все остальное кажется таким неважным, даже наши отношения с Акаем, что я не совсем понимаю, зачем вообще этот разговор.
– А вы просили?
– Ч-что?
– Вы просили Акая Аматовича вас отпустить? – ошарашивает меня вопросом Кирилл Вениаминович. – Он вообще в курсе, как вы воспринимаете ваши отношения?
– Ну, конечно. Ведь вы ему все докладываете, не так ли? – надавливаю пальцами на глазницы. Сынок… мой сынок… Как же так?
Господь с вами, Сана. Я врач. И все, что касается наших консультаций, между нами же и остается.
Сказать, что я потрясена – ничего не сказать. Все это время я считала Самойлова шестеркой Акая и пребывала в твердой уверенности, что тот докладывал ему о каждой нашей беседе. И вдруг оказывается, что это не так?
Нет… Нет! Не может быть, чтобы Акай не понимал, что со мной делает. Это просто невозможно. Он – маньяк. Сто процентов. Ему просто безразличны мои чувства. Как до меня были безразличны чувства Елены. Ту он вообще изнасиловал.
Она даже заявление на него писала. Потом, правда, забрала, но все в округе знают, что не по доброй воле. Знают. И молчат… в лучшем случае. А в худшем – находят множество оправданий случившемуся. Мол, Ленка сама виновата. Нечего было перед женатым мужиком хвостом вертеть. И на свидание соглашаться. И так они бедняжку затюкали, заклевали, что она даже на время уехала из поселка. Все почему-то решили, что в город. И только я знаю, что все это время она жила в заброшенном охотничьем домике неподалеку от нашего с дедом.
Я зажмуриваюсь, но картинка перед глазами никуда и не думает исчезать. Я чувствую аромат трав и дыма. Вижу скрюченную мужскую фигуру, склонившуюся над лежащей на перепачканных кровью простынях женщиной. Слышу её вой… И гортанный голос деда. Мне всего два года. Происходящее пугает меня до слез. Я реву до икоты, до сорванного горла. А потом так же неожиданно замолкаю. Когда замечаю в руках у деда маленького сморщенного, покрытого какой-то неведомой мне субстанцией младенца.
– Это мальчик, Елена. Вот, возьми…
– Не хочу! Уберите его… Уберите сейчас же!
– Сана! Сана! Вы в порядке?
Господи боже. Нет! Потрясенная, я опускаюсь на подушки. Это же… не может быть правдой, так ведь? Я не могу помнить событий тридцатидвухлетней давности? Или…
– Когда в Акая стреляли, ко мне вернулись голоса, – выпаливаю я в полной уверенности, что окончательно свихнулась.
– Как тогда, когда вы лечили мальчика? Те… голоса?
– Да, доктор, да, так что… Какие бы вы мне ни давали лекарства, их явно недостаточно. Господи… – прячу лицо в ладонях. – Я сумасшедшая. Ну, точно.
Наверняка.