Глава 14

Солнца нам досталось всего часа на полтора, да и то практически никакого — низкого, предзакатного. Я, в трусиках и мокром лифчике, сидела поодаль и украдкой пыталась просушить не только шорты с майкой, но и личные вещи — деньги, телефон и паспорт. Всё это время они хранились в моей бананке, и я тщательно скрывала их от Гордеева, понимая, что, если что — они мой единственный шанс на побег, и Гордееву о нём лучше не знать. Второй такой удачи, как дамочка со странностями больше не выпадет, точно, а снова скитаться без рубля в кармане и документов… Сил на это больше не было.

Украдкой бросала взгляд на Гордеева — он сразу же без заморочек разделся догола и теперь, как истинный мускулисто-шрамированный дикарь слившись с матерью-природой, тоже сушил личные вещи — пистолет, ножи, какие-то футлярчики. На меня внимания не обращал.

После нашего купания он вообще как-то вдруг замкнулся. Посуровел и отрешился от мелких неурядиц, ради глобальной сосредоточенности: прислушивался, вглядывался в небо, что-то чертил на песке ножом, надолго задумывался… Стирал, снова чертил. Снова вглядывался в небо и прислушивался. И всем видом демонстрировал, что капризная девица со своими тараканами, которая отказалась не только полностью раздеться, но и съесть парочку зажаренных над малюсеньким костерком лягушек, в круг его насущных забот на ближайшие часы точно не входит.

Едва солнце закатилось за верхушки деревьев, как стало заметно холодать — конец августа всё-таки. Зябкая неуютность быстро переросла в нестерпимое желание снять поледеневший лифчик и закутаться во что-нибудь сухое и тёпленькое.

Но из сухого и тёпленького поблизости был разве что Гордеев, а у меня, каждый раз, когда выхватывала взглядом его бронзовый силуэт, да если ещё и в профиль, или, не дай бог, анфас… Словом, я жутко стеснялась его наготы и пока не понимала до конца, как себя вести. Особенно теперь, в контексте того, что, получается, не только он подло пытается меня в себя влюбить, но и я должна подыграть, чтобы поскорее сблизиться. Ведь фактически, счёт пошёл буквально на дни, и эта мысль будоражила меня вовсе не шпионской романтикой, а самой обыкновенной, девчачьей.

Наконец Гордеев принялся натягивать трусы, и я чуть не сдохла, не зная куда девать глаза. Удушливой волной поползла на лицо краска. Впрочем, он, похоже, даже не заметил, что я за ним тайком наблюдаю, просто скользнул по мне задумчивым взглядом и сдёрнул с куста футболку.

— Пора!

Сначала долго шли подлеском вдоль берега, потом свернули перпендикулярно реке и углубились в настоящий лес. Сумерки тут же стали настолько плотными, что мы даже друг друга видели с трудом, а не то, что там дорогу. Которой к тому же и не было. Уж я молчу о том, что мы оба были босыми, и не знаю, как Гордееву удавалось идти быстро и устойчиво, а я ойкала на каждую палочку и пыталась ощупывать ногой землю прежде, чем наступить. Чем страшно замедляла нашу скорость. А иногда, когда всё-таки наступала на что-нибудь болючее, и вовсе начинала бурчать:

— Ну вот нахрена, спрашивается, было разуваться? Тогда и раздеться надо было сразу, чтобы не мёрзнуть теперь… Ай… Ой! Твою мать…

Ни к кому конкретно не обращалась, и уж тем более не трогала Гордеева. Но он слышал. Терпел-терпел… И, всё-таки не стерпев, просто закинул меня на плечо. Я попыталась возмутиться, на что он пообещал бросить меня здесь, если я не заткнусь. Сказано было коротко и зло. И очень доходчиво.

Вниз головой висеть было не очень-то удобно, к тому же ладонь Гордеева лежала в аккурат на моей заднице, и крепко сжималась каждый раз, когда ему приходилось наклоняться под ветку или перелезать через упавшие стволы, отчего перед глазами у меня навязчиво вставала картина его кхм… профиля. Голого. Я даже поймала себя на мысли, что если у него в спокойном состоянии такой внушительный, то что бывает, когда… И перед глазами сразу услужливо всплыла другая картинка — из номера в Клондайке, когда у нас чуть всё не случилось…

— Отпусти! Серьёзно, я сама пойду! — взмолилась я, чувствуя, что, в то время как он, пыхтя от усталости, самоотверженно прёт меня через бурелом, я тупо возбуждаюсь от его прикосновений. Даже не желая при этом задумываться, что он, возможно, добивается этого специально.

— Нахрена разуваться? — фыркнул он. — А потому что я думал ты адекватная и будешь делать, что сказано — плыть! А в обуви это крайне неудобно, уж поверь. Кто же знал, что в твоём случае проблема будет вовсе не в этом? Не говоря уж о том, что ты и босая-то чуть яйца мне не отбила!

— Прости… — виновато прикусила я губу. — Я просто испугалась. Мне казалось, ты тащишь меня ко дну.

— Следующий раз так и сделаю. Притоплю, эвакуирую спокойненько, а потом уже откачаю.

— Ну прости… Давай я сама пойду!

— На змею наступить хочешь?

— Ч… чего?! — испуганно поджала я коленки. — Ты серьёзно?

— А то! Их здесь дохренища.

Стоит ли говорить, что, когда он наконец-то скинул меня на небольшой полянке, я застыла как вкопанная, и простояла так пока он не притащил из леса парочку здоровенных дрынов, и, обломав верхние тонкие веточки, не развёл костерок?

— Отомри. Я соврал, нет здесь змей. Только саблезубые тигры и динозавры.

Стянул с себя насквозь пропотевшую футболку и, растянув над огнём, с таинственной улыбочкой глянул как я поёживаюсь в до сих пор ещё влажной одежде.

— Ну иди уже сюда, отогрею…

Прозвучало довольно двусмысленно. Я замешкалась, лихорадочно соображая, включить гордость или поддаться уже своему жела… Эмм, плану совращения! Но оказалось, этот гад всего лишь позвал меня пилить дрова.

Один из его ножей — большой, складной — содержал в себе примочку похожую на тросик, но оказалось, что это такая специальная пила. Двуручная. Не сказать бы, что удобная, но лучше, чем ничего. Сначала мы просто слегка надпиливали толстые ветви, и дикарь-Гордеев доламывал их ударами рук и ног. Потом приступили к самому стволу, кромсая его на полешки. И к тому моменту, как запас дров вырос в приличную кучу, я действительно и согрелась, и даже взмокла ещё больше, чем была до этого.

— Раздевайся! — приказал Гордеев, и, сдёрнув с шеста свою просохшую уже футболку, кинул мне. — Только на этот раз уже точно полностью!

Я не стала спорить. Нагретая костром футболка обволокла тело сухим уютным теплом. Длиной почти до середины бёдер, она не только скрывала от взглядов варвара мой голый зад, но и душевно согрела его, став очень даже удобной подстилочкой на пенёчке. Сильно смущало, что теперь на ветке возле костра висели мои шорты, майка… и лифчик с трусиками. Словно флаги на покорённой крепости сигналя о том, что кроме футболки на мне больше ничего нет. А при виде Гордеевской задницы это смущение усиливалось в разы. Спасибо хоть не голой, потому что на этот раз он досушивал лишь штаны. Но и в труселях она смотрелась очень даже зачётно, выгодно подчёркивая узкие бёдра и мускулистую стройность волосатых ног. Босых. Да-да, я, как и в тот раз в четыреста шестнадцатом, как-то вдруг подвисла на Гордеевских жилистых ступнях и по-мужски красивых пальцах…

Это всё чёртова обстановочка, не иначе! Костёр. Игра света и тени. Вгоняющие в транс искры, летящие в небо. Тишина и уединение.

Мы сидели, разделённые пламенем, и, вглядываясь в его глубину, молчали, хотя меня раздирало от вопросов! От самых очевидных — что, в конце-то концов произошло там, на мосту, до стратегических — мне необходимо было выяснить что в планах у Джеймса Бонда дальше, чтобы понимать, что делать теперь самой. Но начать разговор первой я не могла. Казалось, волнение выдаст с головой с первого же слова.

— Паспорт дай! — выдернул он меня из задумчивости.

Встретились взглядами. В отблесках пламени его радужка стала совсем чёрной и хищно мерцала из-под ресниц. Отпираться не было смысла. Он знал, и точка. Я молча вынула паспорт из бананки и отдала. Гордеев быстро пролистнул его, убеждаясь, что это действительно мой, и бросил в костёр. Я нахмурилась, но промолчала. Игнат протянул руку:

— Телефон!

— Ну это-то зачем? — заныла я. — Он и так утопленник…

— Давай!

Отдала. Ожидала, что тот полетит вслед за паспортом, но Игнат лишь снял заднюю крышку, вынул батарею. Осмотрел, продул. Будто между делом спросил:

— Ну а деньги-то откуда?

Я закусила губу. Что ответить? Что заработала, совращая какого-то случайного мужика?

— Серьги продала! Которые ты подарил.

— М, — многозначительно хмыкнул Игнат, — за шестьдесят косарей? Не плохо. — Вернул телефон. — Аппарат сдох, но симка рабочая. Можно пользоваться.

— А по ней разве не могут вычислить?

— Об этом номере никто не знает. Я не докладывал.

— А тогда как они… — осеклась. — В смысле, как ты меня нашёл? Я думала по телефону отследил?

— Нет.

— Тогда как? По левому паспорту?

— Нет, он лишь он дополнил картину. А спалилась ты как раз на серьгах. Это же эксклюзив, там фирменное клеймо стоит. И когда ты принесла их в официалку мастер первым делом отправил запрос в ювелирный дом. Те вышли на меня, уточнили, знаю ли я, что мой эксклюзив пытаются слить в ломбард. Ну и всё. Дальше дело техники.

— То есть, если бы я не сунулась к официалам, у меня были бы шансы остаться на дне?

— Нет.

— Почему? Что ещё я не учла?

Он глянул на меня с усмешкой.

— Ты реально думаешь, что я вот так прям расскажу, как в следующий раз слиться с концами?

— Да нет, просто… — растерялась я. Вообще-то именно этого и хотелось. Так, на всякий случай. — А можно тогда ещё вопрос? С моста-то зачем?

— Ход конём.

— Сдохнуть, чтобы не достаться никому? Очень мудро.

Игнат улыбнулся, и мне как-то вдруг потеплело. Отвела взгляд. Нельзя поддаваться. Надо держать себя в руках.

— Нас вели. С самого утра. Аккуратно, не высовываясь, не догоняя. Вероятности что я замечу коптер практически не было, зато возможностей подготовить нам перехват где-нибудь по пути выше крыши. Их подвёл пастух — глазел на коптер. Не заметила, когда баранов пропускали?

— Нет.

— Ну вот поэтому я тебя и нашёл: и по сторонам не смотришь, и много следов оставляешь.

— Угу. А надо как ты — с моста, и концы в воду, да?

— А почему нет? Это было спонтанное решение, и со стороны всё выглядело как банальная потеря управления. Зато теперь у нас есть фора.

— Сколько?

— Сутки. Может, двое, пока не подтянут водолазов, не найдут машину. Но я бы не рассчитывал больше, чем на двенадцать часов. Лучше иметь больше времени про запас, чем облажаться из-за самонадеянности. Поэтому с первым светом пойдём дальше.

— Куда именно?

— Дальше.

Взгляд глаза в глаза. Он явно не собирался посвящать меня в свои планы, и это неприятно кольнуло.

— Ты что, не доверяешь мне?

— А должен?

— Пфф… У меня к тебе тот же вопрос, знаешь ли!

— Ты должна. Однозначно, — подбросив в костёр полено, заявил он. — Иначе у нас ничего не получится.

— У нас или у тебя?

Сказала и прикусила язык. Вообще-то лучше бы мне не ёрничать намёками на его двойную игру, а наоборот, строить святую наивность, иначе ничего не получится. У меня же.

— Я-то тебе доверяю. Просто обидно, что это, оказывается, не взаимно.

— М, — усмехнулся Гордеев. — Я так и понял, когда ты нас чуть не утопила, решив, что я хочу утопить тебя. Это прям про доверие, да.

— Это другое! Я просто испугалась!

— Ни хрена подобного. Если ты действительно доверяешь, то в первую очередь это касается жизни. Не говоря уж о мелочах, вроде этого. — Вытряхнул из ножен какой-то маленький пакетик, зажав в пальцах, показал мне. — За сколько, говоришь, продала?

Я прибито молчала, он кивнул:

— Я забрал за пятнаху, и то накинул от балды, чтобы торгаши особо не ломались — у них же всё же по-честному, ты же их с правом выкупа сдала! За целых три с половиной косаря!

Я душно покраснела.

— Вопрос о том, где ты взяла остальные шестьдесят с лишним тысяч меня, конечно, не касается, но остаётся открытым в контексте доверия, в котором ты пытаешься меня убедить. — Вложил пакетик с серёжками мне в ладонь. — Не говоря уж о том, что ты очень сильно продешевила. А ведь я их специально для тебя заказывал. Даже эскиз лично от руки набрасывал. Дурак, правда?

Скомандовав отбой, он велел мне надеть его штаны и поддеть под футболку майку, а сам занялся приготовлением постелей. Но когда я вернулась из-за деревьев, оказалось, что лежанку из зелёных веток он соорудил лишь одну. Одну… на двоих?

В груди затрепетало, но я лишь молча примостилась на самом краешке ложа, спиной к костру. Лежала и, замирая от волнения, всё ждала что дальше. На все лады стрекотали сверчки, потрескивали горящие поленья, приятно согревало жаром спину… А Игнат всё не шёл.

Не выдержала, обернулась. Он сидел на прежнем месте и не моргая смотрел в огонь. Локти свободно упёрты в колени, на жилистых руках и лице пролегли резкие тени. Мыслями где-то далеко-далеко.

— А ты почему не ложишься?

Он неторопливо поднял голову.

— Нет смысла. Всё равно не усну.

— Ну… — стало вдруг неловко от того, что разлеглась тут королевной. — Тогда хочешь, я с тобой посижу? За компанию.

— Нет и даже не обсуждается, — отшил он. — Мне надо чтобы завтра ты была живая.

Я замешкалась, но всё-таки отвернулась. Он был прав — если ещё хоть немного погеройствовать, то к утру я просто сдохну.

Усталость размазала по жёсткой подстилке словно по пуховой перине. Даже подушку не хотелось — за неё прекрасно отдувался подложенный под щёку, набитый травой лифчик. Дрёма клубилась, сплетая грёзы и явь в лишённые смысла кружева и постепенно затягивая в настоящий сон, такой странный и ленивый: просто о том, как я лежу на подстилке из веток и думаю о всякой всячине. Можно было бы даже перепутать его с явью… Но это действительно был сон, и я поняла это как только очнулась от промозглого холода.

По-прежнему потрескивал костёр, но его тепло уже не спасало от сырой лесной свежести. Наверное, ночь повернула к утру и на травы выпала роса.

Свернулась калачиком, поёжилась. Кожа рук была буквально ледяной, стыли ступни и нос. А каково там Игнату, раздетому? Не успела подумать об этом, как за спиной прошелестели шаги, и Гордеев мягко опустился на подстилку. Подлёг ко мне, тесно прижимаясь, обнял горячей рукой… И затих.

…Без намёков на близость, без вольностей. Но так трепетно, словно боится меня расплескать. А у меня кровь в ушах шумит, и слишком гулко стучит сердце. Неужели, он не чувствует, как пляшут рёбра? И жар откуда-то изнутри — вдруг так и попёр!

Боже, как же это глупо! Не должно так быть. Я ведь всё про него знаю — своими ушами слышала про «Влюбить девчонку»! Я должна быть холодна́ и расчётлива, а вовсе не задыхаться от волнения. Должна, пока обстановочка располагает, брать быка за рога, а не тянуться каждой своей мыслью к нему: «Ну поцелуй же!» и обмирать в ожидании чуда.

Какого чуда, очнись уже — он играет! И выигрывает. Вот прямо сейчас, пока ты самозабвенно ждёшь от него знаков любви, он ждёт их от тебя. Ему так проще зеркалить. Он сам сказал. Это его тактика. Так что, хочешь его поцелуев — целуй первая! Хочешь близости? — Начинай сближение… Просто закрывай глаза, и шагай в эту пропасть!

Вплела свои пальцы в его, обмерла от волнения — что дальше?.. И он вдруг стиснул мою ладонь в ответ. Двинул меня к себе — так плотно, что ближе уже невозможно, зарылся лицом в волосы. У меня дыхание перехватило: он хотел меня, теперь я чувствовала это даже через джинсы… Но ничего не делал. Как странно. Неужели он не понимает, что всё зависит только от него?

И тогда я зажмурилась и потянула его руку выше… к себе на грудь. Он рвано выдохнул и стиснул её в пятерне. Мгновение, другое… и пополз рукой вниз.

Джинсы даже не нужно было расстёгивать — они и так на мне болтались, и лапа Гордеева скользнула под ширинку свободно, уверенным движением проникая сразу и под трусики. Коснулся. Я охнула, запрокинула голову, и губы Гордеева тут же нащупали мою шею, а пальцы скользнули дальше, вымазывая по промежности щедрую, выдающую меня с головой влагу.

Невольно сжала колени — от стыда и остроты ощущений одновременно, но умелые пальцы ласкали без дерзости. Не грозя болью, не пытаясь проникать глубже. Наоборот, словно играя прищипывали, растирали и дразнили, скользко блуждая по самому чувствительному.

И мои колени словно сами собою расслабились, и даже разомкнулись шире, давая Гордееву больше свободы. А он, приподнявшись на локте, продолжал ласкать меня, одновременно покусывая и вылизывая… ушко. И, боже, какой же это кайф! Казалось бы — просто ухо, но даже не будь сейчас у меня между ног Гордеевской руки, я и так скулила бы и дрожала от наслаждения…

Он довёл меня до оргазма до обидного быстро. Мне не помешало ни смущение, ни гордость, ни даже неудобная поза. Да что там — я просто забыла обо всём, полностью отдавшись тому, что он со мной творил. А он делал это так уверенно, словно не впервые. Словно я сама рассказала ему все свои фишечки, показала все точечки…

Стон вырвался из груди, я тут же сцепила зубы, замычала сдерживаясь, но унять сладкие судороги не смогла, спалилась по полной. И Гордеев словно знал, что так и будет. И, в отличие от меня, вообще не смутился. Наоборот, протянув влажным следом по животу и подбородку, положил терпко пахнущие моим возбуждением пальцы мне на губы, надавил… И я подчинилась, впустила их в рот, втягивая, обсасывая. Всё в полном молчании. Словно это не мы, словно не с нами. И это было так эротично! Гордеев прикусил моё ухо чуть выше мочки. Медленно сжимал зубы до тех пор, пока я не зашипела от боли… И только тогда беззвучно рассмеявшись, отпустил.

Пережитое наслаждение, смешавшись с обалделым отупением от произошедшего, требовали выхода — сплетений рук, поцелуев, признаний смущённым шёпотом и… продолжения! Но Гордеев просто обнял меня, так же как до этого, и затих. Хотя в ягодицы мне до сих пор упирался точно не пистолетом.

Я выждала минутку… другую… Несмело полуобернулась:

— А ты?

Он не ответил. Я попыталась развернуться к нему полностью, но он не дал, силой удержав меня на боку, спиной к себе.

— Игнат, что не так?

— Всё нормально. Правда. Спи, через час подъём уже.

Но я, кажется, уже и сама догадывалась, в чём дело. Возмущение поднялось из самой глубины души, но я его проглотила. У каждого свои тараканы. С этим просто нужно покончить, решительно и бесповоротно.

— Если ты из-за моей… Ну… — Слова застревали, казались дурацкими, но всё равно неудержимо пёрли наружу. — Короче, я не девочка уже. — Подождала реакции, не дождавшись, подпихнула Гордеева локтем. — Слышишь? Ты уже не первый.

— Поздравляю, — глухо прорычал он из-за спины. — А теперь либо ты спишь, либо я пошёл, и мёрзни сколько влезет.