Глава 17

В темноте было хорошо. Я была ребёнком, и мне было абсолютно без разницы куда вдруг делось солнце и мир вокруг. Всё, что меня сейчас интересовало — это переливчатая, похожая на гигантскую искру бабочка, что порхала вокруг меня. Она не давалась в руки, но и не улетала, и я прыгала, подставляя пальчик в надежде, что крылатый огонёк захочет на него присесть и…

Очнулась оттого, что на лицо льётся вода. Непонимающе уставилась на склонившегося надо мной Гордеева, машинально утёрлась… И вспомнила!

Наверное, это отобразилось на лице, потому что не успела я ещё хоть как-то среагировать, как Игнат стиснул меня в объятиях — так сильно, что я не то, что нормально заистерить, но даже просто трепыхаться не могла. Только мычала. Или стонала? Выла?.. А потом до меня вдруг дошло, что я ещё и по пояс голая.

И это Игнат тоже почувствовал — возможно по тому, как я резко умолкла и напряглась, словно пытаясь сжаться. И он не стал держать. Просто, отстранившись, дал мне обхватить себя руками.

— Где футболка? — грозно, словно только это сейчас и важно, прорычала я.

— Она… — едва заметно замялся он, — немного испачкалась. На вот! — Вынул из машины, у заднего колеса которой я, оказывается, и сидела, мой рюкзак. — У тебя там, вроде, есть какие-то шмотки. Только… — окинул меня скептическим взглядом, — давай-ка, я тебя доумываю сначала?

— Зачем?

— Ну… Тоже испачкалась.

— Я сама, — решительно отстранила я его руку, но тут же спохватилась: — Отвернись!

Схватила початую пятилитровку воды и попыталась встать, но ноги не слушались. Меня качнуло, я схватилась за машину и «по стеночке» побрела назад, но, едва завернув «за угол», замерла: на земле валялась футболка, густо пропитанная кровью. Моя футболка.

— Это… что? — оторопела я.

Игнат обернулся. Выругался сквозь зубы и пинком отбросил кровавую тряпку из поля зрения.

— Это… — отупело повторила я, — это что, это… — и согнулась вдруг в резком рвотном спазме.

…Словом, умывал меня всё-таки Гордеев, а я, в минуту лишившись остатков сил уже плевать хотела и на свою голую грудь, и на обтирающие её его руки. Перед глазами стояла лужа вязкой крови на бетоне, серо-розовые крупинки мозга на застывшем лице Рагифа… и я сама, падающая на всё это в наплывающем обмороке…

Умыв, Игнат сам вынул из моего рюкзака чистую майку и помог надеть. Взялся за юбку, но я забрала:

— Я сама.

Пока кое-как, дрожащими руками, натягивала её, Игнат собрал перепачканную одежду в кучу и, плеснув на неё из канистры, поджёг. А на меня вдруг накатило отупение. Я просто сидела на переднем пассажирском и смотрела в одну точку.

— Километров через сто будет мотель, — переворошив напоследок догоревшие тряпки, наконец уселся Игнат за руль. — Там наверняка есть душ. Остановиться?

Вместо ответа я расхохоталась. Вот просто ржала как больная и понимала, что это ненормально, но не могла остановиться. Игнат не мешал — ни когда смеялась, ни потом, когда снова отупело смотрела в одну точку. И лишь после того, как из груди вырвался всхлип и по щекам вдруг сами собою поползли слёзы, прижал машину к обочине и просто крепко меня обнял. А я вцепилась в него, как утопающий в соломинку… и с каким-то мучительным облегчением разрыдалась.

На тот момент мы отъехали от жуткой промзоны так далеко, что даже признаков её не осталось. Вокруг была осень — медовая, солнечная. Но я заметила её лишь когда, проревевшись, затихла наконец на груди Гордеева. Прильнув щекой к сильному, терпко пахнущему гарью и потом плечу, смотрела на ярко-синие пятна неба в золотых прорехах деревьев и чувствовала себя такой счастливой! Почти как в глубоком детстве, когда всё ещё казалось понятным и добрым.

— Он сказал, ты больше не вернёшься… — всхлипнув, шёпотом пожалилась я.

— Так и есть. В контору не вернусь, в агентуру. В свободные наёмники. — Сильнее стиснул объятия. — Но как я мог не вернуться к тебе? Я же обещал.

— Но ведь я не дождалась…

— Ты просто не сдалась, это другое. Это то, что делает тебя такой… — помолчал, словно подбирая слова, — такой особенной. Ты настоящий боец, Слав. Тебе просто не хватает опыта.

— Не хочу быть бойцом, — уткнувшись в его плечо лицом, капризно всхлипнула я. — Хочу быть просто девочкой. …Твоей.

Он улыбнулся. Я не видела этого, но почувствовала особенную теплую нежность в упавшем до шёпота голосе:

— Ты и есть моя девочка. Поэтому я и здесь.

Все те немногие разы, что мне перепадало Гордеевских поцелуев раньше — он меня просто жрал. Не спрашиваясь, не особо заботясь о взаимности. В него словно вселялся бес, и всё, что мне оставалось — подчиняться сумасшедшему напору страсти. Но сейчас я вдруг стала главной. Почти как тогда в больнице, когда робко коснулась его губ впервые, а он лишь подхватил мой порыв, раскрывая его, но не навязывая своих правил. Давая мне самой прочувствовать пробуждение того самого беса страсти — в себе. И это было так… неудержимо!

Мы целовались со смаком, глубоко и тягуче. Смелея. Наглея. Изучая друг друга языками, распуская руки. И это я первая робко потащила с него футболку. Он беззвучно рассмеялся мне в губы и, типично по-мужски закинув руки за голову, стянул её с себя. Двинул сиденье до упора назад, откинул спинку… и я поняла намёк. Обмирая от волнительного страха, перекинула через него ногу. Оседлала. Замерли оба на мгновенье, пожирая другу друга взглядами… и набросились с удвоенной страстью.

Вслед за футболкой куда-то назад полетела моя маечка. Взгляд Игната мгновенно сгустился и потемнел, словно выпуская на волю зверя. Рывком завалив на себя, впился губами в сосок, втянул. Жёстко тиснул другую. Прикусил. Я зашипела от боли… но прогнулась, подаваясь ему навстречу. Без слов требуя ещё — теснее и откровеннее. И Гордеев давал. Делал и больно, и сладко. Так, как ещё никто и никогда.

Мимо иногда проезжали машины, но нам было плевать. Я уже почти не боялась того, что будет дальше. Наоборот — хотела. Набравшись смелости, двинула бёдрами. Затрепетала, остро ощутив внушительность в Гордеевских штанах. Такой большой и твёрдый. И такой… Мой!

На задницу под юбку скользнули жадные, шершавые ладони. Сжали. Звонко, заставив вскрикнуть, шлёпнули по ягодицам. Настойчиво протянули мои бёдра вперёд и назад. И ещё… И снова обжигающий шлепок — чтобы продолжала двигаться сама…

Да сколько угодно! Я была уже на таком взводе, что, пожалуй, даже кончила бы… Если бы Игнат не отшатнулся вдруг:

— Блядь… Шухер!

Я отпрыгнула на своё сиденье, и сразу же увидела, как по обочине к нам бодро сдаёт задом машина ДПС. Поймала брошенную Гордеевым маечку. Суетливо завозилась с ней, но, как назло, запуталась и надела чёрте как — наизнанку и задом наперёд.

— Не дёргайся, — велел Игнат и сам вышел навстречу к инспектору: как был — с голым торсом и стояком в штанах, только что футболку прихватил.

Через лобовое я настороженно наблюдала, как они сошлись, обменялись парой фраз. Пока инспектор разглядывал доки, Игнат неторопливо оделся. Снова обмен фразами, многозначительные ухмылочки — явно о том, чем мы тут, средь бела дня, едва ли не у всех на виду занимались. Вальяжно сунутые в карманы руки Гордеева, небрежное пожимание плечами, мол, бес попутал, командир, больше не буду. Вопросительный кивок инспектора на машину. Приглашающий жест Гордеева: проверяй, какие проблемы. Взгляд инспектора на меня, мимолётное замешательство… Рука под козырёк, доки обратно Гордееву.

Когда Игнат показательно-аккуратно вырулил с обочины, я настороженно обернулась на провожающего нас взглядом гаишника.

— Чего он хотел?

— Просто работает. Наверняка решил, что мы с тобой тут… обдолбанные.

Я хихикнула. Отличное сравнение! Именно обдолбанной я себя сейчас и чувствовала. Вернее — в стадии отходняка, потому что стало вдруг неловко. И, возможно, Игнат это понял. Во всяком случае и повторить не пытался. И лишь какое-то время спустя положил вдруг руку мне на бедро, и так и держал до самого мотеля, убирая только чтобы переключить скорость.

А я столько всего за это время передумала! Ведь это когда нас накрыло страстью рефлексировать было некогда, теперь же вспомнились… Нет, не ужасы минувшей ночи. И даже не то, что вот эта жилистая рука на моей коленке совсем недавно убила человека. И пусть конкретно тот был конченым ублюдком, но, учитывая, что он так и не дозвался своих подельников — его труп наверняка был не первым. Только за сегодня. А сколько их было всего? И сколько ещё будет?..

Но вместо этих ужасов я вдруг приземлённо вспомнила о своей вот уже почти неделю немытой голове и непрезентабельных труселях с распустившейся на боку резинкой. О черноте под ногтями. И даже, в противовес исходящему от меня запаху немытого тела — о волнующем пудровом шлейфе так изысканно окутывающем Лариску.

Последнее взволновало больше всего, потому что я вдруг снова начала сравнивать себя с ней. И осознавать, что не вытягиваю этого сравнения. И что совсем скоро это увидит и Гордеев. Тот самый Гордеев, который придирчиво отправлял меня в салон красоты каждый раз, когда я казалась ему недостаточно лощёной, и довольно чётко давал понять какие именно девочки ему нравятся — идеальные от кончиков ногтей до чёрного ошейничка. И побольше перца. И чтобы, не дай боже, не девственница.

Я же просто была бездомным котёнком, возможно, трогательным в своей юности и попытках играть в благородную кошку, но беспородным в мелочах вроде удобных, но до линялости застиранных трусиков и привычки обкусывать трещинки на губах. И если с грязными пятками и сальными волосами ещё можно как-то порешать в самое ближайшее время, то где мне срочно взять бритву? А без неё совсем плохо — ноги колючие почти как щёки самого Гордеева. И, о ужас, не только ноги…

— Мыло ещё дайте, — оформляя номер, глянул Игнат на маленькую витрину сбоку от стойки. — И шампунь. — Обернулся ко мне: — Что-то ещё?

Я вспыхнула и с трудом отодрала взгляд от упаковки одноразовых станков.

— Нет.

— Есть бальзам для волос, — предложила администратор. — Надо?

— Надо? — переспросил у меня Игнат.

Я кивнула.

— Давайте бальзам, — бросая на стойку наличку, велел он. — И презервативы супер лайт.

Я вспыхнула. К лестнице шла, боясь поднять взгляд и словно чувствуя осуждение администраторши, но на поверку оказалось, что она уже давно сидит где-то под своей стойкой — даже макушки не видно. Ей пофиг. Отель на окраине маленького городка, здесь наверняка практикуют встречи любовники всех мастей. Но всё равно как-то…

Глупо! Это очень глупо! Я дёргаюсь, словно малохольная целка, в то время как Гордеев просто делает, что считает нужным и плевать он на всех хотел. Вот и мне надо так же. Надо просто сказать, что мне нужна бритва и всё! Что такого? Он же не дурак, он ведь… Глянула на его уверенную спину перед собой и окончательно поняла, что не могу.

Где та борзая Славка из Клондайка, что выносила Гордеевский мозг своими закидонами? А нету. Превратилась вдруг в стеснительного подростка, угодившего не в свою тарелку. Ненавидела себя такой размазнёй, всегда старалась брать нахрапом… Но не сейчас. Сейчас я просто дико боялась разочаровать его своим несовершенством — настолько, что даже от мыслей о разговоре на эту тему язык присыхал к нёбу.

Номер был однокомнатный, с двумя раздельными кроватями. Первым делом задёрнув шторы, Игнат осмотрел его вплоть до душевой и шкафа. Удовлетворённо скинул с плеча спортивную сумку.

— Значит так, я первый, потом ты — отмокай без спешки. А я пока спущусь в кафе, посмотрю, что там у них с обедами.

Едва он зашёл в душ, я сломя голову бросилась на стойку регистрации за станками. Но администратора на месте не оказалось. Я, дёргаясь и то и дело оглядываясь на лестницу, прождала минут десять, пока в коридор не вылетел вдруг Гордеев.

— Какого хрена?! — в бешенстве набросился он на меня. Но увидев мою испуганную растерянность, взял себя в руки. Выдохнул: — Всегда предупреждай кода уходишь, ясно? Куда, зачем и на сколько. Чтобы я знал, где тебя в случае чего… — Осёкся. — Ладно, проехали. Просто предупреждай. Чего ты здесь хотела?

А я смотрела на его гладкие щёки и почти умирала от счастья.

— Эмм… уже ничего. Всё, я в душ! — и не дожидаясь ответа, кинулась наверх.

Как я и надеялась, на полке, рядом с шампунем и мылом лежала и бритва. Боже, я скоблилась, как на конкурс самых гладеньких! Потом добрых минут десять тщательно мылилась, и раза три, до стерильного скрипа, мыла волосы. И постепенно оживала, чувствуя себя человеком. Наконец, намотав чалму и запахнув на груди полотенце, выскочила из душевой и едва не столкнулась с входящим в номер Игнатом.

У-у-ух, как меня заколотило от его нагло скользнувшего по моим голым ногам взгляда! Аж дыхание перехватило.

— Можно идти обедать, — как ни в чём не бывало сообщил он… и заперев дверь изнутри, шагнул на меня. — Минут через… пять? — Стянул и отшвырнул футболку. Расстегнул ширинку.

Я взвизгнула и кинулась в спасительную душевую. Но он поймал, скрутил со спины. Прижал хохочущую меня животом к полке рукомойника, и, глядя через зеркало, рванул полотенце с груди… А чалма свалилась сама, когда я, подставляя жадным поцелуям шею, запрокинула голову. Мокрые волосы рассыпались по плечам, кожа мгновенно покрылась мурашками и тугими тёмными камушками съёжились соски. Игнат стиснул грудь в пятерне, оставляя сосок торчать между пальцев, куснул плечо.

— Ай-ай! — охнула я, хотя было не столько больно, сколько драйвово. Словно ток по венам, и в голове сплошные искры, выжигающие любые предохранители.

— Поздно пищать, птичка, — прорычал он и, выудив из расстёгнутой ширинки член, пошло смочил головку плевком в ладонь, — я тебя уже поймал…

Глаза горели лихорадочным тёмным огнём, движения были резкими и жадными, словно он с трудом сдерживается. И я действительно успела лишь зажмуриться, и вцепиться в раковину… как он ворвался. По-хозяйски безцеремонно, грубо. Я охнула, закусывая губы, сдерживая крик…

Кто там говорил, что не так уж и больно? Врут! Меня словно на кол насадили. На раскалённый, бесконечно огромный кол. Который к тому же, нетерпеливо продолжает долбить.

Из-под зажмуренных век брызнули слёзы. Сжалась вся, чтобы не заорать, но стоны прорывались даже сквозь стиснутые зубы. Гордеев же, одной рукой вцепившись в горло, а другой исступлённо тиская грудь, упирался макушкой мне в затылок, и ничего на свете не замечал. Он был зверем, им движели лишь инстинкт охотника и голод.

Я настолько напряглась, что даже не сразу поняла, что он вдруг остановился. А осознав, удивлённо открыла глаза. Это что, всё? По щекам катились слёзы, но я не ревела и не жаловалась. Просто не ожидала, что всё может случиться именно так. Не так хотела. А Игнат скользнул ладонью между моих ног, и оторопело размазал по подушечкам пальцев кровь. Взгляд через зеркало — глаза в глаза… На его лице растерянность, словно он впервые в жизни не понимает, что происходит.

Но он всё понял. Обнял — так порывисто и крепко, что дышать стало трудно, забубнил, ткнувшись лицом в макушку:

— Глупая, ну на хрена так? Я ведь думал ты уже… Твою ж мать, Слав, всё ведь могло быть совсем по-другому!

Развернув лицом к себе, легко усадил на полку раковины. Я попыталась смущённо свести колени, но он не дал, втиснулся между ними. И мы, не сговариваясь, опустили взгляды.

Крови было много — измазался белый фаянс рукомойника, мои бёдра, джинсы Гордеева. Кафель под ногами в мелкой россыпи капель. Да и сам член Игната, вздрагивающий совсем рядом с моим сорванным, сочащимся алым соком цветочком — тоже весь измазанный.

Но, как ни странно, в этом не было пошлости. Наоборот — до мурашек красиво и интимно. Я смотрела, почти не моргая, и до меня наконец доходило главное — вот и всё. Это случилось. И что бы ни произошло теперь дальше, как бы ни сложилась жизнь — ОН мой первый. Навсегда. И это ошеломляло. Даже боли больше не было, только саднящее смущение и нежность.

Обвила его шею руками, прильнула.

— Ну почему у меня с тобой вечно всё через задницу? — обнимая в ответ, всё ещё обалдело шепнул он.

— Аха… — нервно хихикнула я. — Нет уж. На задницу я пока точно не готова!

Он рассмеялся.

— Ведьма ты, Славка, точно. А я Иван-дурак сорока лет отроду, видавший-перевидавший, со счёта сбившийся. А вот стою теперь и… радуюсь, как идиот, что девку попортил. — Заглянул в глаза, и я увидела — его действительно распирает какой-то чисто пацанячий восторг, но он зачем-то строит из себя серьёзного мужика и даже озабоченно хмурится. — Ну и что мне с тобой теперь делать, ведьма?

Я обхватила его бёдра ногами, робко подалась вперёд:

— …Продолжить?

Он держал меня навесу, вжимая спиной в стену и входил так глубоко и чувственно, что хотелось реветь от восторга. Тёплый дождик душа смывал кровь и остатки боли. Прятал мою неловкость, заставлял теснее жаться к сильному, скользкому телу, держаться за него из последних сил, так тесно оплетая ногами, что бёдра сводило судорогой. Мне было не до красоты и смущения — я кряхтела и рычала от напряжения и словно впадала в транс, соединяясь с мощью Гордеевского напора. Отдавалась ему без остатка, вверяла себя его опыту и страсти. И я кончила! Получилось немного смазано, но это был самый настоящий оргазм, и врут все те, кто говорят, что это невозможно во время первого раза!

Когда Игнат неожиданно отпустил меня, я не устояла, сползла по стеночке на корточки и замерла, завороженно глядя, как кончает он: широко расставив ноги и запрокинув голову, не сдерживая хриплый рокот стона, уверенно помогая себе рукой. Увлекаемые струями душа, к водостоку устремились крупные брызги спермы. Так красиво и возбуждающе пошло!

Поддалась импульсу и, встав на колени, неумело вобрала пунцовую головку в рот. Игнат расслабленно рассмеялся. Запустив пальцы мне в волосы, двинул бёдрами, осторожно проникая глубже, в самую глотку. И ещё. Неторопливо, толчок за толчком, пока спадало каменное напряжение. Смотрел сверху вниз мне в глаза и улыбался. Я на него — снизу вверх, благоговея…

Мы должны были уехать из мотеля сразу после душа и обеда, но Игнат, глядя как от убойного секса меня шибает по углам, неожиданно скомандовал отбой. Я попыталась доказать, что у меня всё нормально, но он даже слушать не стал. Просто переиграл планы, назначив выезд в ночь. А сейчас мы сдвинули отдельные кровати в одну большую и завалились спать. В обнимку, то и дело целуясь, прижимаясь обнажёнными телами и не веря, что всё это наяву.

— Кстати, — сонно пробубнил вдруг он, — меня не парят твои небритые ноги. А там я вообще предпочитаю натуру. Не ретро-джунгли, конечно, но аккуратный газончик — вполне себе.

«Откуда он узнал?» — лениво колыхнулась ускользающая мысль. Я попыталась сконцентрироваться на ней… Но по лицу лишь разлилась блаженная улыбка. — «Это же Гордеев… Он вообще всё знает и умеет. Потому что он круче всех, и потому что он…» — тут мысль окончательно растворилась, и я даже не могла вспомнить о чём только что думала. Просто прижалась к мерно сопящему телу, а оно вдруг выдало:

— Потому что он крокодил. Спи давай, ведьма!