Глава 20

Не знаю, как я с этим свыклась. Может, помогало то, что Игнат был рядом — я засыпала и просыпалась в его объятиях, каждое мгновение чувствовала его ровное настроение, и даже ленцу. Он был похож на дорвавшегося до безделия работягу — мог весь день проваляться перед телеком, завёл себе ноут с парочкой игрушек-бродилок, с увлечением готовил обеды и ужины. И пусть капуста в его щах плавала крупными ломтями, а картошка хорошо если хотя бы на четвертинки порезана была — получалось всё равно очень вкусно. Очень. И в чём секрет — не понятно. Да и не в этом суть. Просто как неутомимый работяга, неожиданно словивший дзен валяния дурака, так и Гордеев рано или поздно должен был заскучать, и я не то, чтобы понимала это умом, но интуитивно ощущала. И заранее боялась.

И так оно и случилось. Сначала он стал подниматься на два-три часа раньше обычного и куда-то уходить. Возвращался взмокшим до нитки и, раздевшись по пояс, ещё добрых полчаса кидал на кухне невесть откуда взявшиеся гири — две по тридцать два.

Я любовалась им. Его энергией можно было бы отапливать весь городишко, а на подсушенных, резко очерченных рельефах мышц создавать ландшафты выдуманных миров. Особый смак, когда он, всё ещё запыхавшийся и взмыленный после тренировки, зажимал меня: в постели ли, в углу, в ванной — где догнал! — и брал.

Этот секс был по-животному быстрый и бесцеремонный, но именно такой и нравился мне больше всего. И практически каждое утро, едва Игнат исчезал на пробежке, я уже начинала томиться в предвкушении его жаркого возвращения.

Но потом в доме появилось оружие. Не та пара пистолетов и ножи, что были у него и до этого, а ружьё. Игнат раскладывал его на кухонном столе, чистил, натирал тряпочкой, собирал-разбирал. С одной стороны, я млела, когда наблюдала за этой магией — столько в ней было первобытной силы и непонятного мне, девочке, мужского трепета. А с другой — всё внутри переворачивалось от какого-то особенного кисловато-приторного запаха, который невозможно было ни с чем спутать — металл, смазка… Опасность, кровь, боль. Разлука.

Чего я хотела, чтобы Игнат стал вдруг ярым пацифистом и занялся разведением белых голубей? Как знать, может, и не отказалась бы, лишь бы на корню пресечь засевшее в сердце ощущение начала конца. Вот только белые голуби — это изначально не про Гордеева, и я это понимала. Как и ожидалось, хищник устал отдыхать и его снова потянуло на подвиги.

Вокруг были леса — не культурные посадки какие-нибудь, а настоящая сибирская тайга. И Игнат уходил на рассвете и возвращался через сутки-двое. Дичь заполнила холодильник и морозилку, и казалось бы — мужик нашёл себя в деле… Но в глазах его появилась едва уловимая, непонятная мне тень. Игнат прятал её, делая вид, что всё как обычно, но я всё равно замечала, когда он задумчиво смотрел в окно, или, украдкой, на меня. Он словно переоценивал происходящее. И эта переоценка его угнетала.

Я понимала — он скучает сидя здесь, со мной, в четырёх стенах. А может, ему не хватало разнообразия в постели? Или даже не разнообразия, а банально — перца?

— А помнишь, в Клондайке у тебя была плётка? — решилась я как-то. — И кляп. Это то, о чём я думаю? Ну то есть, ты из этих… властных нагибаторов в кожаных трусах?

Гордеев рассмеялся. Даже не так — он заржал! К слову сказать, насколько он был угрюмым букой в своей сверхсекретной жизни, настолько же простым и в обычной. Не без загадочных тараканов, конечно, но зато с на редкость хлёстким чувством юмора и уютным, как кружка медового чая, смехом, который я готова была слушать часами.

— У-уф… — смахнул он слезу. — Чёт я представил это…

Я тоже смеялась. Не заразиться было невозможно.

— А если серьёзно? Игна-а-ат! — подлезла к нему под руку, постучалась лбом в лоб. — Ау, есть кто дома?

Он наконец успокоился, выдержал мой взгляд «вкучу, носом к носу». Сощурился, словно прикидывая ответ.

— Ну? — подначила я.

— Не совсем.

— Это как?

— У меня никогда не было кожаных трусов. И этих… — хрюкнул, багровея от нового приступа смеха, — прищепок на сосках тоже.

На этот раз я его веселья не разделила. Оседлала колени и, упершись локтями в грудь, дождалась, пока обратит внимание на мою серьёзность.

— А в остальном? Практикуешь, да?

И Игнат поймал мой тон, посерьёзнел.

— Не то, чтобы прям практикую, но периодически прибегаю, да.

— Любишь делать больно?

— Нет. Здесь другое. — Ухватив за талию, легко ссадил меня с себя. — Давай сменим тему.

— Почему?

— Потому что я понимаю куда ты клонишь. Но в моём случае доминирование — это вынужденная часть терапии ПТСР. И я не собираюсь втягивать в это тебя. Всё. Тема закрыта!

— В смысле?! — я аж с дивана вскочила. — А кого тогда? Пойдёшь к профессионалкам?!

— Сейчас даже говорить об этом бессмысленно, Слав, потому что нет необходимости в терапии.

— А когда появится? Нет, серьёзно, тогда ты в лечебных целях пойдёшь трахать какую-нибудь… Ларисочку?!

— Поживём, увидим, — сухо ответил он и вышел из комнаты.

Это был жестокий ответ. И, может, сам Гордеев и считал иначе, но для меня он прозвучал как однозначное «Да» И в меня словно бес вселился — одержимое ожидание признаков измены.

Ха! Измены, блин…

Были ли мы с ним парой? Можно ли было сказать, что он мой мужчина, я его женщина? Нет, в моём-то понимании однозначно ДА, но в его? Я для него пара с перспективой на хоть какое-нибудь совместное будущее, или он просто… рационализировал наше вынужденное совместное проживание?

Хотелось стребовать с него внятный ответ, но я отчего-то робела. Может, как раз-таки внятного ответа и боялась? Зато я стала замечать, что, когда в разговорах он употребляет что-нибудь в контексте будущего, это всегда бывает в отношении меня. Ну то есть, это у меня будет то-то, это я узнаю это-то, и мне будет так-то. Картины Игнат рисовал неизменно светлые и вдохновляющие, но при этом словно намеренно исключал из них себя. Словно в моём будущем просто не было места для него. Или желания там быть.

Так к ожиданию улик измены добавилось острое ощущение конечности нашего северного Рая. А тот самый едва уловимый тоскливый огонёк в глазах Игната разросся вдруг до пожара. Хотя внешне ничего не изменилось — он также охотно занимался со мной сексом, искренне смеялся и вообще был рядом… Примерно до середины октября, когда поставил вдруг в известность, что должен уехать на неделю. Может, на две. Короче, как пойдёт.

— Надо кое-что проверить, кое с кем переговорить. Ничего экстремального. Но если что… — начал тогда Игнат, и я не дослушала, вспылила:

— Если что, со мной свяжутся, да? Какая-нибудь очередная очень секретная и очень осведомлённая о том, где с тобой можно… перетереться агентка — это ты хотел сказать?

Игнат, преодолевая капризное взбрыкивание, просто притянул меня к себе.

— Никаких баб, Слав. Клянусь.

А я всё равно надулась. А потом бесконечно об этом жалела.

Господи, да разве в бабах было дело? Да пусть лучше он целенаправленно едет проводить свою специальную терапию в кожаных трусах — лишь бы обойтись без этих «если вдруг что»! Но почему-то озвучить это было гораздо труднее, чем закатить глупую сцену ревности.

Вернулся он через полторы недели, под утро — изголодавшийся по мне настолько, что мы весь день провели в постели. Я видела, что он соскучился, чувствовала радость его встречи, с упоением дарила свою. Верила, что никаких баб действительно не было, находила подтверждение этому в его неутомимости: он словно дорвался до меня и теперь жадно навёрстывал упущенные дни, окуная то в сумасшедшую страсть, то в какую-то особенную, замешанную на тотальной заботе нежность.

Вот только странная тень в его взгляде так и не исчезла, и даже усилилась. Его словно что-то гложило изнутри. Тоска, сомнения? Или сожаление?

Если бы я знала! Но я не знала, и всё, что мне оставалось — убеждать себя, что мне лишь кажется. И с ещё большей жадностью проживать каждый наш день вместе, ловить каждое прикосновение Игната и украдкой записывать на диктофон его смех. Целая коллекция смеха: мягкий, зловещий, задорный, искренний, неудержимый… Зачем? Этого я тоже не знала, но, если бы хотя бы одна из этих записей была у меня в минувшие полторы недели ожидания — оно наверняка далось бы мне гораздо легче.

— Я так соскучилась! — льнула я к Игнату и неделю, и две спустя. Боялась уже своей навязчивости, но не могла удержаться. Распирало.

Он улыбался и привычным жестом обнимал в ответ. Он словно бы уже наелся. Успокоился, расслабился и вкушал меня теперь неторопливо и со смаком, умело переводя количество в качество: жаркие, спонтанные перепихи по углам в шокирующую откровенность поз и желаний. Я беспрекословно принимала. Мне нравились его опыт и искушённость, нравилось ощущать себя особенной для него — наивной и неопытной.

Но чем дальше, тем сильнее мне хотелось заглянуть за грань, туда, где моё принятие перейдёт в подчинение, а его опыт — в доминирование.

И я не знаю откуда это во мне взялось, но я провоцировала его. Интуитивно и несмело, но чувствуя мгновенный отклик: стоило в колено-локтевой будто бы случайно вытянуть руки вперёд, беспомощно уткнувшись лицом в постель, как его кулак тут же до основания наматывал волосы и тянул на себя, заставляя послушно прогибаться в спине… Стоило лишь начать выбиваться из темпа в тот миг, когда его возбуждение приближалось к пику, как на затылок опускались тяжёлые, нетерпеливые ладони и задавали свой ритм и глубину… Это была игра, которая нравилась нам обоим, но которая всё равно ограничивалась самоконтролем Игната. Он словно всё ещё был не до конца собой.

Или не до конца со мной.

Для меня это было и печалью, и вызовом. И я продолжала его провоцировать, выводя на оголённые эмоции. И однажды доигралась.

— …Расслабься, — надавил он мне на загривок, утыкая ничком в постель.

Коленом по бедру, без слов приказывая шире развести ноги. Максимально. Беспомощно оставшись голой задницей кверху. Плюнул. Слюна упала на копчик — на самый хвостик между податливо раскрытыми ягодицами, щекотливо поползла ниже. Я невольно напряглась.

— Расслабься, — хрипло повторил Игнат и мазнул слюну членом.

Вообще я никогда не бывала сухой, даже наоборот, но в этом вот пошлом плевке таилось что-то одуряющее. Как тогда, в самый первый раз, когда Игнат бесцеремонно смочил себя плевком в ладонь. Примитивно, словно помеченная территория, но действенно — никому другому я бы такого точно не позволила. Впрочем, никого другого я на его месте и не видела. Вообще. Никого и никогда.

Было больно, особенно поначалу, но мне… неожиданно понравилось. Я плавилась в его руках, под его весом и напором. Послушно принимала на всю длину, и смущаясь, и наслаждаясь новым порогом близости и какой-то особенной животной страсти. И впервые чувствуя, как Игнат извергается в меня…

Наверное, ближе уже просто невозможно?

Пока вытиралась после душа, он смотрел на меня через зеркало, как-то непонятно — искоса, словно изучая и… оставаясь при этом недовольным?

Я невольно замедлилась, натираясь полотенцем дольше необходимого. Что-то не так? Может, я не должна была показывать, что мне нравится? Или должна была сопротивляться? Или что-то ещё?

Растерянно улыбнувшись, поспешила из ванной, но Игнат перекрыл проход. Нависал, упираясь кулаком в косяк, и смотрел — в упор, так же изучающе и задумчиво.

— Что? — нервно заправила я прядь за ухо.

Он постоял ещё пару мгновений и молча убрал руку.

И весь вечер ходил потом грузанутый. Спать завалился непривычно рано и даже не потащив, как обычно, за собой меня. Я прижухла. Что-то явно было не так. Но что?

Утро началось со звонка моего телефона.

— Алло! — не глядя схватив его с тумбочки, прохрипела я. Кашлянула. — Алло! — В ответ тишина. — Аллоо-о-о! — Глянула на экран, снова приложила телефон к уху: — Ну говорите!

И, так и не дождавшись ответа, сбросила вызов.

— Кто это? — подал голос Игнат.

— Не знаю, тишина.

— Дай сюда! — протянул он руку. С сонным кряхтением полусел в изголовье, листнул журнал вызовов. — Не знаешь, говоришь?

— Нет.

— А между тем, звонок с этого номера не первый. А первый был… — пролистнул вниз и снова вверх, — две с половиной недели назад. Как раз, когда меня уже не было. А второй… Второй три дня спустя, когда меня всё ещё не было. О, да и когда вернулся тоже звонил. Надо же какой настойчивый… незнакомый абонент!

Скинул телефон мне на грудь и рывком поднялся с постели. Замер у окна, вглядываясь в рассветный, припорошенный снегом сумрак. Руки упёрты в бока, ноги широко и крепко расставлены. Голая задница напряжена, будто перед прыжком. Набыченной махиной застыли исполосованные шрамами плечи.

И так тревожно вдруг стало, словно я и правда в чём-то виновата. Осторожно поднялась, подошла к нему. Замешкалась на мгновенье и всё-таки прижалась к спине.

— Что не так? Игнат?

Он усмехнулся и не ответил.

— Я правда не знаю, кто звонил. И когда тебя не было кто-то звонил, да, но я номер-то не запоминала. Незнакомый и незнакомый, мне-то какая…

Не договорила — Игнат расцепил мои объятия и пошёл из комнаты. Я помедлила и двинулась следом, на кухню. Он стоял там в задумчивости в самом центре — такой здоровый на этих тесных шести квадратах, полностью голый, с не до конца ещё опавшей утренней эрекцией. Мой любимый Титан. Дурак совсем.

— Знаешь, я не дура. И если бы это был мужик, я бы записала его как соседку тётю Олю, — скрестив руки на груди, опёрлась я плечом об косяк. В груди было до безобразия приятно, аж сама собою наползала на лицо улыбка. — Но это просто случайный звонок. И мне даже в голову не пришло сверить его с предыдущими номерами, прикинь?

— Угу. А мне почему мне не сказала?

— А надо было? Это моя старая симка, ты сам говорил, что о ней никто не знает. Мне постоянно на неё то салоны красоты, то стоматологии всякие звонят. Я уже и внимания не обращаю.

— Дай сюда, — требовательно шевельнул он пальцем.

Я принесла из комнаты телефон и, усевшись рядом на табурет, смотрела как Игнат снова листает журнал, телефонную книгу и сообщения. Лицо сосредоточенное, брови нахмурены.

— Звонок явно не случайный. Но откуда именно… — взял свой телефон, примитивный кнопочный кирпичик, вбил номер в память. — Ладно, разберёмся.

Я прильнула к нему голой грудью, обнимая руку, очерчивая пальцем руну.

— И это всё?

— Не понял?

— Ну… Мне показалось, ты вчера тоже как-то…

— Показалось, — перебил он, перехватывая мою ладонь, не давая трогать клеймо. — Давай чего-нибудь пожрём?

Я фыркнула:

— Вот проглот! Лишь бы пожрать и поспать.

— И потрахаться, — согласился он. — Но сначала пожрать.

После завтрака он куда-то ушёл и вернулся только поздно вечером. Поужинал, находясь глубоко в своих мыслях, перешёл в комнату.

— Что-то случилось? — и так уже чувствуя, что ответ будет утвердительным, спросила я.

— Пока не знаю. Но мне надо уехать, Слав. Неделя. Может, две.

Я устало усмехнулась. Наше штрихпунктирное, словно бы ворованное счастье всё безнадёжнее напоминало конвульсивный сигнал SOS.

— …Кое-что проверить, кое с кем переговорить?

— Да. Симку твою забираю, а номер, с которого звонили вбей в телефонную книгу. Если звонок повторится на вторую симку — сразу дай знать!

— Как я, если стоит тебе уехать, и твой телефон сразу отключён? Думаешь, я не пробовала за минувшие недели? Каждый день раз по сто!

— Номер запомни, — спокойно велел он. — Но это для экстренной связи. Просто так не звони.

Я повторила его на зубок раз двадцать, пока Игнат не кивнул удовлетворённо и не добавил будто между делом:

— Да, кстати, трубку возьмёт женщина.

Я не стала комментировать, хотя зазудело вставить шпильку. Но опять же, о чём бы была моя желчь? О сумасшедшей тревоге, озвучить которую — словно накаркать беду? Поэтому я лишь проглотила её и, пытаясь хоть как-то унять тоску, уткнулась лицом Игнату в плечо.

— Слав, — обнял он меня, — ну не начинай! Ну!

Я всхлипнула. Как не начинай-то?! Как будто это от меня зависит.

— Потом, когда… — Так некстати вспомнилось вдруг Ларискино «если». В горло накатил ком, но я его упрямо проглотила. — Когда вернёшься, сделаешь мне руну?

— Ещё лучше! До кучи! И именно сейчас, да?

— Ну пожалуйста…

Не помню уже в какой момент всплыла у нас эта тема впервые. Просто какой-то разговор «о всяком», каких у нас с Игнатом были сотни — интересных, полных его знаний жизни и способов выживания, и он оговаривается вдруг, что клеймо на предплечье вырезал себе сам. Рассказывает, что научился этому у того самого африканского колдуна. Открывает мне глаза на то, что это, оказывается, вполне себе современная техника, название которой «скарификация» — довольно сложная и болезненная, но вовсе не редкость… И вот я уже рою интернет в поисках информации, а в голове крепчает идея фикс заиметь себе такой шрамик. Но чтобы сделал мне его непременно Гордеев! Талисманчик на счастье. Обережную руну. Да хоть клеймо собственника — лишь бы со мной всегда-всегда была частичка его энергии…

Но Игнат категорически отказался — и тогда, и много раз после. Назвал дурой, описал тысячу и одно возможное осложнение и послал меня с моими бреднями по известному адресу…

— Нет, слав. Нет. Не начинай, я тебя очень прошу! — Вот и в этот раз, расцепив объятия, поднялся с дивана, раздражённо зашагал по комнате. — У тебя уже есть шрам. Мало?

— Я его ненавижу! А если ты его переделаешь… полюблю. — Вообще, о своей одержимой любви я никогда не говорила Игнату прямо. Стеснялась. Но намёки сами собою проскальзывали куда можно и куда нельзя, и так приятно щекотали где-то в животе… — Ну почему нет? Тебе что, жалко?

Он присел предо мною на корточки, взял руки в свои. Долго играл желваками, подбирая слова. Но так и не подобрал ничего нового.

— Я не хочу делать тебе больно.

— Ты всегда говоришь одно и то же!

— Да потому что это правда, Слав! Я. Не хочу. Делать. Тебе. Больно! Что не понятного?!

И каждый раз, когда он говорил мне это, его словно накрывало. Взгляд становился штормовым тёмным, резко прорезался залом между бровей. Как будто я с ним спорила, уличая во лжи, и он с пеной у рта доказывал, что всё не так. Что он и правда не хочет делать мне больно.

— А может, я хочу? — неожиданно вырвалось у меня. — Может, мне это нужно, чтобы… чтобы… — «Чтобы запомнить тебя навсегда» — жгло язык, но я не решилась. — А кроме того, существует местная анестезия.

Он со вздохом уронил голову мне на колени.

— Ты сумасшедшая, Слав.

— А ты нет, крокодил?

Он фыркнул и на этом тему в очередной раз закрыли.

Потом он уехал, а я слушала его смех на повторе в диктофоне, и думала о том, что он прав — я действительно сумасшедшая. Но это сумасшествие — самое прекрасное, что со мной вообще когда-либо случалось. Даже несмотря на горечь.