Глава 23

Почему-то думалось, что из города на Волге Игнат повезёт меня обратно в нашу маленькую секретную квартирку на краю тайги. Логично ведь? Логично. Особенно теперь, когда сам признал, что остался один против своей конторы.

Но вместо сибирской провинции мы нагрянули вдруг в Москву. Девятнадцать безмятежных, насыщенных лишь красотой и роскошью дней. Без угнанных тачек, без погонь и запутывания следов. Даже наоборот, словно нарочито напоказ.

Наверное, так могла бы выглядеть наша с ним счастливая жизнь «Если бы не» — Не моё гнетущее чувство вины, не страх в любой момент снова оказаться в лапах Мороза или даже неведомых мне Жагровских. Не разъедающая тревога за Игната. Не сомнения в его же искренности.

Сомнения эти подогревались его отлучками по неизвестным мне делам. На час, полдня или ночь — он уходил, не давая объяснений, лишь бросая между поцелуями: «Жди здесь, не высовывайся»

При этом я понимала, что что-то происходит. Условная безмятежность жизни, дорогая гостиница и светские мероприятия типа благотворительных сходок для избранных — для меня, подставной девочки Гордеева из Клондайка, это был всё тот же, уже знакомый спектакль на публику. Игнат явно вёл очередную игру, и я подыгрывала, убеждая себя, что так действительно нужно, но с каждым днём всё больше теряя надежду найти в происходящем хоть каплю искренности. Иногда доходило до отчаяния. Но потом наступали минуты, часы или даже отдельные дни, которые я называла про себя «весенними»…

Они действительно были похожи на оттепель: в такие дни, минуты или часы Игнат вдруг менялся — он словно забывал обо всём, кроме меня. И это не про секс, которого и так всегда было вдоволь. Это про НАС.

Мы неожиданно проваливались в «кроличью нору», где нет вчера и завтра, а только сейчас и только мы вдвоём. И тот самый затаённый трепет, который словно бы прорывался из Игната вопреки его воле. В такие мгновения я готова была поклясться, что это и есть любовь — та самая, обыкновенная и настоящая, которую не спрячешь и ни с чем не перепутаешь. Ради которой можно переждать любую зиму.

Но потом снова были звонки, таинственные отлучки… Отрешённый взгляд сквозь меня, в то время как пальцы бездумно поглаживают клеймо на предплечье… Ночные беспокойные взбрыкивания, крики и резкие пробуждения в испарине… Таблетки. Небрежные шуточки, мол, ничего, само отвалится. Но самое ужасное — снова та непонятная мне тоска во взгляде, которая появлялась теперь не от случая к случаю, а жила в нём постоянно. Мы словно были вместе, но в тоже время разделённые невидимой стеной, и чем дальше, тем невыносимее становилась эта тяжесть.

— Откуда у тебя столько денег? — не выдержала я однажды.

В ресторане с высокими потолками играл живой рояль, на моём плече лежал дурацкий хвост чернобурой лисицы в сверкающих каплях ювелирных стразов. До оскомины весело верещал ведущий благотворительного ужина — реальная «звезда» из телевизора, между прочим.

— Заработал, — ответил Игнат, касаясь моей ладони губами, в то время как его взгляд вот уже битый час скользил по лицам присутствующих, явно выискивая, но не находя кого-то конкретного.

— На продаже бриллиантов? — Всё, я устала притворяться. И хотела теперь только правду — про камни, про клеймо. И про мою истинную роль во всём этом.

— Ты же знаешь, что камни достались твоему отцу, — невозмутимо ответил Игнат. Что интересно — мы никогда раньше не поднимали эту тему, но сейчас словно просто продолжили давний разговор.

— Тогда на чём?

— На крови и боли, на чём же ещё? Я ведь больше ничего не умею. Хорошая новость только в том, что это была кровь плохих парней. — Усмехнулся. — Если не углубляться в теорию относительности, конечно.

Я повернулась к нему, встретились взглядами.

— Что мы здесь делаем, Игнат? На самом деле — что?

— Спасаем Амурских тигров, — как ни в чём ни бывало кивнул он на эмблему благотворительного вечера, растянутую над эстрадой. — Ты разве не любишь котиков?

— Я тебя люблю, — неожиданно даже для себя вдруг выдала я, и взгляд стремительно заволокло слезой.

Его лицо не дрогнуло, только сузились зрачки, словно в глаз попал солнечный блик. Но уже в следующий момент всё вернулось в норму, и Игнат лишь спокойно перехватил мою руку с бокалом:

— Давай сегодня ты больше не будешь пить?

— Я не пьяная! — Слеза всё-таки скользнула и щекотно замерла на середине щеки.

— Знаю, когда ты пьяная, ты буйная.

— Ненавижу тебя… крокодил!

Он едва заметно дёрнул углом рта.

— Ты понятия не имеешь, что такое ненависть. Но когда-нибудь обязательно узнаешь и тогда ещё посмеёшься над этой своей… любовью. Потому что о ней ты тоже ни хрена ещё не знаешь.

— А ты? — по другой щеке тоже скользнула слеза. — Ты знаешь?

Он отвёл взгляд. Помолчал, словно подыскивая ответ.

— Нет. Никогда не любил, только пользовался.

— М… — сдерживая дрожь в подбородке, улыбнулась я. — Спасибо за честность. Но я вообще про ненависть спрашивала. — Встала и пошла на выход. Игнат следом.

Декабрь засыпал город снегом. До нового года оставался ещё почти месяц, а иллюминация уже нарядно опутала улицы, даря прохожим предвкушение чуда. Но не мне. Я видела лишь размытое слезами, дрожащее на ресницах пятно и на удивление спокойно понимала, что всё это время где-то в глубине души чего-то такого и ждала. Рано или поздно, но Игнат сказал бы мне это.

Интересно… сейчас рано или поздно?

В такси ехали молча. Так же молча поднялись в номер. Не было рыданий и заламывания рук, не было упрёков и попыток вызвать жалость. Равно как и от Игната не было попыток объясниться или хотя бы дежурно взять меня под руку. Мы словно оба шагнули за какую-то новую черту, и теперь оба не понимали, что дальше.

Я спокойно, как замороженный трупик райской птички, снимала с себя мишуру украшений, а Игнат, постукивая по губам кулаком, задумчиво наблюдал за мной из кресла у окна.

— Послезавтра уезжаем. Сначала в Питер, там заберём новые документы, а оттуда…

— Не надо! — перебила я. — Не говори.

— Но ты же всегда требовала подробностей?

— А теперь не хочу! — Замерла на мгновенье, прислушиваясь к сердцу: впервые за последние недели оно наконец-то полегчало. Вот она — животворящая сила правды! — Они снова выходили на меня, эти твои… коллеги. Ещё до приезда сюда. И они наверняка знают, что мы сейчас в Москве. И всё, что ты мне скажешь они тоже будут знать — я просто не смогу врать, я их боюсь. Поэтому и ты мне ничего не говори, просто вези куда хочешь и всё.

За спиной скрипнуло кресло. Шаги. Вздрогнула, когда на талию легли руки, и горло тут же перехватило спазмом.

— Почему ты не сказал, что это мой отец? Что это он убил…

Ласковые руки мгновенно стали жёсткими — видно я попала в болевую точку.

— Ты ведь ненавидишь меня, да? — Зажмурилась, сдерживая слёзы. — И всё это… это всё ради мести, да? Ты просто мстишь ему через меня.

— Нет.

— Ты врёшь. Снова. Всегда!

Рванулась прочь, но он не отпустил.

— Нет.

Я умирала в его руках. Это была ненормальная, сладкая боль мотылька в паучьих лапах. Он давно уже меня высосал: мои страхи, одиночество и недоверие к людям, и незаметно наполнил самым сильным наркотиком для души — предчувствием любви. И моя новая зависимость была так сильна, что, даже понимая, что всё это лишь дурман, я хотела обманываться снова и снова.

— Тогда почему ты сразу не сказал мне правду?

— Потому что это не так. Это не он их убил.

Я резко развернулась.

— То есть… А кто?

— Я. Это я нажал на курок. Сам.

— … В смысле? — выдохнула я.

— В прямом. Один выстрел — две жизни. Я же всё-таки… профессионал.

Уронил с меня руки, отступил. Лицо очертилось тенями и словно резко постарело. Я не знала, что сказать, просто чувствовала всю глубину приоткрывшейся вдруг бездны и волосы шевелились от ужаса.

— Я не верю. Ты не мог!

— Это лишь подтверждает, что ты даже не представляешь, на что я способен.

— На такое точно нет, — упрямо, словно в полубреду, повторила я. — Значит, есть что-то, о чём ты всё ещё молчишь.

Он вдруг дёрнул меня к зеркалу, поставил перед собой.

— Что ты видишь? — Тряхнул: — Что видишь?!

— Н… не знаю… Нас?

— Кого нас?

— Тебя, себя…

— И что? Кто мы по-твоему?

— …Люди?

— А вот и нет! — Лицо его исказилось, дрожала в яростном оскале губа. — Здесь только один человек, Слав. Один замечательный светлый… ребёнок в лапах мудака, который давно забыл, что значит быть человеком. Которому лучше одному, для которого вся эта… житейская возня — досадные помехи на пути к цели. Терминатор без души и жалости, с одной лишь оценкой целесообразности в ответ на любой раздражитель. Ну и как ты думаешь, может у этих двоих быть хоть что-то общего?

Я молчала, уже практически не видя нашего отражения за пеленой слёз.

— Со мной может быть только больно, девочка. Любовь — это не про меня, понимаешь? Я просто не умею. Я сожру тебя. Искорёжу и выкину на обочину — до конца жизни собирать себя по кускам. Вспомни об этом, когда начнёшь фантазировать о любви со мной в следующий раз. И просто наслаждайся моментом. Без иллюзий.

Только теперь я вдруг почувствовала, как безумно больно моим судорожно стиснутым в его железных ручищах плечам. Перенапряжённые пальцы впивались в них, словно стальные крюки, и чтобы ни говорил сейчас Игнат о нашей несовместимости, эта мёртвая хватка кричала об обратном.

— Ты говорил, я должна верить тебе, несмотря ни на что, вот я и верю. А ещё — потому что ты остался совсем один, и я… — Слёзы сорвались с ресниц, потекли сразу по обеим щекам. — Я так за тебя боюсь!

Игнат со стоном ткнулся лицом мне в волосы. Мучительная хватка рук превратилась в трепетные, выжимающие душу объятия:

— Какая же ты ещё наивная, Слав…

— Просто ужас, какая дура, да, — попыталась улыбнуться я. — И раз уж с этим мы разобрались, может, ты всё-таки… сделаешь мне ма-а-а-аленький шрамик? Просто на память?

Встретились взглядами через зеркало. Глаза Игната потемнели, стремительно разгораясь глубокими хищными огнями.

— Пожалеешь ведь, дурочка…

— Пфф!

Доля секунды — и мои волосы на его кулаке. Заставляя со стоном прогнуться назад, впился в губы бесцеремонным поцелуем и рванул платье на груди. Шёлк треснул, оставаясь в его руке длинным лоскутом.

— Видит Бог, — глухо прорычал Игнат, — ты сама напросилась…

Накинул обрывок платья на глаза, стянул жёстким узлом на затылке. Я задохнулась от неожиданности, но безропотно замерла, ожидая что дальше. А Игнат подхватил меня на плечо и почти сразу же швырнул — уже на кровать, ничком в покрывало. Распластав под своим весом, звякнул пряжкой, вырывая ремень из брюк…

Подумалось вдруг, что он меня сейчас просто выпорет за дурость, и на этом всё закончится, но нет — Игнат, заломив руки за спину, накрепко стянул мои запястья ремнём. Потом тихонько щёлкнуло… и спины вдруг коснулось что-то холодное. Я обмерла: нож! И я даже знала какой — тот складной, с костяной ручкой и коротким треугольном лезвием, острым, как самурайский меч. И сейчас он скользило по моим голым плечам, вычерчивая кончиком царапины-вензеля — легко, почти невесомо, но заставляя задыхаться от предчувствия настоящей боли.

— Скажи хватит, — склонившись к уху, потребовал Игнат. — Откажись, пока не поздно!

— Нет, — немеющим языком пролепетала я. — Нет. Я хочу!

Мне было не просто страшно — жутко. Я не была готова такому повороту. Я ведь думала — будет анестезия и тонкий хирургический скальпель, возможность морально приготовиться и вообще — заботливая нежность со стороны Игната… А получила лишь его грубую силу и ярость.

Но отступать всё равно не собиралась!

Нож с треском рванул тонкий шёлк платья от низа до верха. Я взвизгнула. По оголившейся коже хлынули высоковольтные искры-мурашки. А нож, царапая, заставляя вздрагивать и обмирать, уже пополз вдоль позвоночника вниз. Замер между лопаток… и ещё ниже, опасно проскальзывая между ягодицами, с болезненным уколом подцепляя и вспарывая перемычку стрингов.

Я дёрнулась. Игнат властным тычком в спину впечатал меня обратно в постель и вложил в руки нож — так что острый кончик легонько кольнул поясницу. Сжал пальцы поверх моих:

— Не хочешь больно — держи крепко.

Рывком под бёдра сменил мою позу: на коленях, ничком в постель. Завозился. Я не видела, что он делает, завязанные глаза словно отрезали меня от реальности, заставляя теперь только чувствовать. И я стояла перед своим хищником, голая и беспомощная, и с замиранием сердца ожидала чего-то пугающего… но такого влекущего!

Руки, кстати, быстро устали, и я сразу поняла о чём говорил Игнат: кисти расслабились, и жалящий кончик ножа ощутимо упёрся в спину. Воображение тут же нарисовало кровящий прокол. Хлестнула по мозгам паника… Но я лишь закусила губу и, упрямо не показывая слабости, с новой силой стиснула кисти, приподнимая нож.

Кровать мягко спружинила, принимая вес Игната.

— Один вопль без моего разрешения, — предупредил он, — и можешь идти к чёрту со своими шрамированными бреднями. Но пока ещё можно передумать. Прямо сейчас.

— Нет, — зажмурившись, просипела я. Было какое-то мазохистское удовольствие в том, чтобы несмотря на дикий ужас и предчувствие боли, доверяться ЕМУ. Он знает, что делает. Он не сделает мне плохо. Аминь.

И моей пятки коснулось вдруг что-то невесомое, поползло по стопе. Я задёргалась, хихикая и поджимая пальцы, и в спину тут же с удвоенной болью ткнулся нож. Пришлось выбирать что терпеть — щекотку или боль…

И вот я измождённо скулила в покрывало, а перо гуляло по моему телу: бёдрам, ребрам, спине и животу, по пяткам и вокруг ощутимо жалящего поясницу кончика ножа. Подумалось вдруг, что я ведь могу просто разжать пальцы, и нож упадёт… Но Игнат сказал: «Держи крепко», и я упрямо держала. А перо вдруг невесомо скользнуло по промежности.

Ох, как это было… странно! Изнуряюще страшно и возбуждающе. С каждым мгновением всё жарче. Я изнывала, пытаясь угадать, куда двинется пёрышко дальше, предвкушая его волнующую наглость и желая, чтобы эта мучительная невесомость сменилась наконец чем-то бо́льшим — до боли и темноты в глазах. Никогда ещё со мной такого не бывало! Игнат словно содрал с меня покров, обнажая что-то звериное, что-то, что проглядывало в сексе из него самого.

Нож я так и не бросила, но давно уже про него забыла. И что странно — боли от него тоже больше не чувствовала. Меня теперь томило одно лишь мучительное ожидание — сорвавшейся с узды самоконтроля Игната и страсти его проникновения.

Но он не спешил. Касался, ласкал, доводя до грани… но не давая кончить. Он словно изучал меня. А может, приручал. Или даже пытал?

— Ну пожалуйста… — не выдержала я, — пожалуйста!

И он пожаловал — такой каменно-перевозбуждённый и жадный. Я долго застонала, пытаясь податься ему навстречу, но лишь беспомощно виляя задницей… И невольно раня саму себя стиснутыми в занемевших запястьях ножом. А когда до оргазма остались считанные мгновения, Игнат вдруг остановился. Я разочарованно заскулила, он рассмеялся и заботливым тёплым касанием вынул из моих пальцев нож. Развязал руки и, уложив меня на спину, прижался губами к уху:

— А вот сейчас ты узнаешь, что такое настоящее доверие. Или не узнаешь. Выбор за тобой…

Я сначала не поняла. Это был прекрасный, страстный секс «дама на спине, мужчина сверху» Завязанные глаза лишь добавляли происходящему остроты: когда поцелуи Игната медленно спускались всё ниже, и губы касались возбуждённо-горячей, истекающей желанием плоти. И когда, навалившись всем весом, он ритмично вколачивал меня в постель, а я, расслабленно закинув руки за голову, полностью отдавалась его власти. И даже когда пальцы его страстно легли на мою шею — это только подбросило меня на новый гребень возбуждения.

Но когда эти пальцы вдруг железно сомкнулись, не давая вдохнуть, когда в груди запекло от нехватки воздуха, а в голову ударила паника — я забилась. Засучила ногами, замотала головой, вскинула руки, чтобы содрать эту безумную удавку с шеи… И замерла, так и не коснувшись.

Это же ОН. Он знает, что делает. Я доверяю.

Эта мысль словно молния — прожгла меня насквозь, и я покорно обмякла, отдаваясь удушливой тьме, растворяясь, чувствуя вдруг такой нестерпимо-прекрасный огонь нежности в груди, что повязка на глазах взмокла от слёз. Из самого низа живота, стремительно разрастаясь до вселенских размеров, поползла острая как нож, и сладкая как сама жизнь волна… И меня накрыло чудовищной силы оргазмом.

Очнувшись, обнаружила себя заботливо укрытой под самый подбородок одеялом. Большой свет в комнате погашен, лишь уютно горит приглушённый светильник на прикроватной тумбе. Тело словно невесомое, размякшее в ласковой, безбрежной неге. И на душе так спокойно, как бывает только когда проревёшься как следует и осознаешь наконец, что жизнь всё равно прекрасна, и она продолжается.

— Ты как?

Я повернулась, Игнат лежал рядом, подперев голову кулаком.

— Звёздочки не летают?

— Нет, — сглатывая вязкую слюну, шепнула я. Горло слегка саднило, как при простуде. — Только… Я что-то совсем не помню, как ложилась.

— Не мудрено, ты словила собачий кайф.

И я вспомнила! И даже от одного только воспоминания по телу поползли мурашки, и заворочалось в животе что-то огромное и тёплое. Прильнула к Игнату, обнимая, утыкаясь носом в шею:

— Это было охрененно! — От переизбытка эмоций на глаза навернулись слёзы. — Я никогда ещё так не… — «любила» — мелькнуло в голове. Но вслух произнесла лишь: — Не кончала.

Он ласково провёл по моей щеке, заправил за ухо прядь.

— Это очень опасная практика, Слав. Надеюсь, ты это понимаешь, и не захочешь повторить с… — замялся, — в несоответствующей обстановке.

Я закивала. Игнат улыбнулся. Взгляд его был задумчивый и словно обращённый внутрь себя.

— Ты ведь могла просто тронуть мои руки, и я бы сразу отпустил. И это не было бы трусостью, страх смерти — единственный истинный, суть всех остальных страхов. Перед ним бессильна даже сила воли.

— Причём тут воля? Я просто хотела быть с тобой до конца.

Он прижал меня к себе.

— Ты странная девчонка, Слав. Как будто нереальная. Может, ты бред моего больного воображения, и на самом деле я сейчас у Дока на терапии? — Помолчав, вздохнул: — Какой узор хочешь, думала уже?

У меня аж сердце подпрыгнуло от радости.

— На твоё усмотрение!

— Как скажешь, — кивнул он и, протянувшись через меня к тумбочке, подал стакан воды и таблетку. — На, вот, выпей.

— Что это?

— Ответственность. У нас был одновременный оргазм, и я просто не стал тебя обламывать, кончил внутрь. Но дети в мои планы не входят, поэтому выпей.

В груди тоскливо кольнуло, но я послушно проглотила таблетку и ушла в душ. Вернувшись, тут же забралась в постель, носом к стенке. Игнат немного помедлил и, выключив телевизор, придвинулся ко мне. Обнял, зарываясь лицом в волосы.

— Слав… Эй, дурочка, ну перестань… Ну не время сейчас для детей, ты же сама понимаешь.

Я понимала. Как понимала и то, что это вообще полный бред — рождение ребёнка. Да блин, тут даже говорить не о чем! Девятнадцать лет, ни образования, ни стабильности, ни, хотя бы, настоящего паспорта. Зато какие-то алмазы, отцовские долги. Типы́, которые пытаются меня то ли поймать, то ли убить. Да и сам Игнат… ну какой из него отец? Кому этот ребёнок? Самой себе? В то время, как Гордеев будет вечно пропадать по своим секретным делам и ещё более секретным агентшам. Такое себе удовольствие — ждать и ревновать, ревновать и ждать! Так что всё он правильно сделал, и спасибо ему за то, что заранее обо всём позаботился.

Но в груди всё равно тоскливо щемило. И вместе с тем осторожно теплилась совершенно дурацкая мыслишка: «Не время сейчас» — это значит «потом будет время»? И просто нужно дождаться. Разве нет?