Глава 22

На следующий день я застала сцену, которая мне явно не предназначалась: Игнат и Сергей ругались. Что они не поделили я так и не поняла — к моему приходу нормальные аргументы уже закончились и остались лишь взаимные угрозы на отборном матерном, такие злые, что мужики даже не заметили моего возвращения из магазина. Я замешкалась в коридоре, соображая не переждать ли мне бурю на улице, и в этот момент на кухне что-то загромыхало, полетела на пол посуда… И я бросилась туда.

Игнат придушивал опрокинутого на стол Сергея, тот в ответ стискивал пальцы на его шее, одновременно пытаясь поддать в пах коленом.

— Хватит! — вцепилась я в Игната. — Да перестаньте вы!

Он засопел и с явным нежеланием убрал локоть с горла Коломойца. Утёр разбитый ещё вчера и снова раскровившийся нос.

— На хер пошёл отсюда, салага!

Сергей неспешно поднялся со стола, оправил одежду и даже причесал пятернёй свой растрепавшийся чуб.

— Жалеть ведь потом будешь…

— Я сказал, на хер! — не оборачиваясь, рыкнул Игнат.

Сергей собрался сказать ещё что-то, но не стал. Я оторопело прижалась спиной к косяку, выпуская его из кухни, а он замялся вдруг на пороге и окинул меня полным такого невысказанного сожаления взглядом, что мне стало не по себе. Поджала пальцы на ногах, отчего-то не смея глянуть ему вслед. Вздрогнула от грохота захлопнувшейся входной двери.

Игнат не шелохнулся. Стоял, всё так же отвернувшись к окну и, уперев руки в бока, периодически шмыгал носом подтекающую кровь. «Надо лёд» — подумала я, но осталась на месте. Случившееся оглушило. Словно земля под ногами вздрогнула и оказалось вдруг, что это не твердь, а зыбучий песок.

— Что случилось?

Игнат не ответил. Сам вынул из морозилки форму со льдом, жёсткими размашистыми движениями пересыпал его в полотенце, пару раз хорошенько треснул об столешницу, разбивая кубики в крошево. Приложил к лицу.

Я заторможенно поставила пакет с продуктами на стол, подняла с пола самые крупные из осколков сахарницы и тарелок с недоеденной яичницей. Их было две. Как и вилок, как и уцелевших стопок из толстого стекла. Значит, мужики сначала мило беседовали под закусь, а потом вдруг что-то пошло не так.

— Ну ладно, — отбросив лёд в мойку, агрессивно набычился Игнат, — ты тоже рассказывай, давай. Чего уж там. Сразу все давайте! Чтобы хоть понимать, чего ждать от вас дальше!

— Ты о чём? — испуганно стиснула я в руках осколки. В голове бились варианты, но ни одного подходящего не находилось, кроме того, что это, видимо, как-то должно быть связано с Сергеем. — Я не понимаю…

— Да ладно! Чего тут не понимать-то — всё ж очевидно! А я-то думаю, с чего вы с ним так… сдружились-то? С чего ты к нему рванула-то тогда, когда я отшил! А потом Магницкий этот. Ты ж не просто так согласилась лечь под него, ну? Ну говори, чего уж там! Знала же на что идёшь! Была, значит, до этого практика-то? — Насмешливо скривился: — Была-а-а… Я ж это сразу понял, как только до самого́ очередь дошла, но что-то как-то… засомневался. Повёлся на глазки твои незамутнённые. И оно бы вроде и ничего, подумаешь дать в задницу, но сука, нахера строить-то было из себя тогда?!

Я сначала даже не поняла. А потом как вонзилось вдруг — в самое сердце! Чёртовы осколки вывалились из рук, я беспомощно захлопала ртом, задыхаясь… И сорвалась!

Лупила его по морде: наотмашь, не замечая боли в отшибленных ладонях. А он даже не уворачивался. Лишь рефлекторно жмурился от каждого удара… и не моргая, с вызовом смотрел мне в лицо, пока я заносила руку для нового. И это обезоруживало лучше любого сопротивления.

— Ненавижу тебя! — обессиленно вцепилась я в его ворот, шлёпнула кулаком по груди. — Ненавижу!

А он скрутил меня, перехватывая руки со спины и поволок. Припечатал животом к коридорному комоду, стиснул подбородок пальцами, заставляя смотреть на нас через зеркало. Лицо в крови, глаза горят безумным тёмным огнём.

— Что ты видишь? — прорычал мне в висок, не разрывая взгляда глаза в глаза.

Я попыталась увернуться, он не дал.

— Что. Ты. Видишь?

Слёзы всё-таки хлынули. И едва это случилось, как хватка тут же ослабла. Я выскользнула из тисков и бросилась к выходу, но на дверь, чуть выше моей головы, жёстко легла рука Игната. Я обернулась, готовая драться дальше… Но лишь замерла под его взглядом. В нём была бездна. Целая бездна злой боли. Как тогда, в Клондайке, когда чуть не придушил меня, стащив для начала с Коломоца.

Секунда, другая… И он убрал руку, давая мне уйти.

Я рванула куда глаза глядят — квартал, другой, третий… Замедляясь с каждой минутой.

Ну и что дальше?

В словах Игната была и доля правды, и целое море обидной жестокости. Я ведь сразу именно этого и боялась — что он подумает, что я промышляла этим в принципе. Но и он тоже — зачем так больно? Мало того, что ни за что, так ещё и исподтишка, когда показалось, что тема дурацкого соблазнения уже закрыта.

Не хотела его видеть, и в то же время с ума сходила от страха так глупо потерять. От острой потребности прижаться и хоть на мгновенье ощутить в ответ тот особенный трепет, который прорывался из крокодильих недр так редко, что казался скорее сбоем в программе. Но он всё-таки прорывался и был так волнительно похож на настоящие чувства, что я бы не то, что вернулась — душу бы продала лишь бы испытывать это снова и снова… Но теперь мне было тупо стыдно. За то, что от меня не зависело, но в чём этот гад меня, считай, попрекнул — анальный секс без особого дискомфорта.

Чёрт, даже думать об этом невыносимо! Как будто я какая-то неполноценная…

Бродила по улицам до самых сумерек. Смотрела на безжизненный экран сотового, загадывала: если Игнат позвонит, то возьму, как ни в чём не бывало. Заклинала, чтобы позвонил. Но телефон молчал, и я била себя по рукам, чтобы не набрать первой, не спросить, так, будто между делом, что купить к ужину. То обижалась на Игната за молчание, то злилась на себя за слабоволие. И совершенно не смотрела по сторонам.

А когда ко мне с двух сторон вдруг пристроились двое — было уже поздно. Только дёрнулась испуганно, но тут же признав в одном из них того парня, который уже как-то затаскивал меня в тонированный фургон, обречённо расслабилась, давая вести себя куда им надо.

— Я же обещал, что мы ещё встретимся, — вместо приветствия развёл руками Мороз. В машине было так мало света, что его пепельная борода казалась грязно-жёлтой, а вечно красное лицо оранжевым. — Ну и как наши дела, Зореслава Олеговна?

Я упрямо молчала, он вздохнул.

— Если бы вы только знали, как сложно работать с юницами! Вы словно мотыльки, сами кидаетесь в огонь, хоть предупреждай вас, хоть нет. Я так понимаю, моих прошлых доводов оказалось недостаточно, и Гордеев всё-таки убедил вас в своей искренности?

Я продолжала молчать, чувствуя однако пробуждение противного червя сомнений в груди. Оказывается, он никуда не делся, просто затаился на время.

— Хорошо, давайте вернёмся к тому, на чём закончили, — терпеливо кивнул Мороз. — Вы спрашивали какие обстоятельства заставляют нас сомневаться в Гордееве, я предложил вам самой расспросить его про отметину. — Постучал пальцем по предплечью. — И хотя я уверен, что вы, несмотря на все запреты, всё-таки слили ему наше с вами сотрудничество, и даже наверняка получили какое-то внятное объяснение происходящему, но и про отметину тоже не забыли выяснить. И ответ Гордеева вас, судя по всему, удовлетворил. Ведь так? Отлично. Сравним версии?

— Господи, — ткнулась я лицом в ладони, — я не понимаю, чего вам от меня надо! Вы же наверняка и сами знаете где сейчас Игнат! Ну задайте свои вопросы ему, какие проблемы?

— Никаких проблем взять Гордеева у нас нет, уж поверьте. Просто задача другая. Мы пытаемся выяснить, по-прежнему ли он надежный агент или его пора… утилизировать. — Внимательно понаблюдал за моей реакцией. — Вот вы бы что для него предпочли, Зореслава Олеговна, утилизацию или долго и счастливо? Не то, чтобы ваше мнение имело хоть какой-то вес, просто не лишним будет понимать, что Гордеев в данном случае скорее исключение из общих правил. Обычно мы не возимся с неконтактными агентами — они устраняются при первых признаках ненадёжности. Но я уже говорил вам, что Гордеев важен для меня лично. Он хотя и не в меру строптивый, но очень ценный специалист. Я бы даже сказал, уникальный. То, что может он, часто не может повторить никто другой, у него словно особое чутьё на развилку событий и исключительная непредвзятость в методах. Циничная расчётливость, если хотите. Там, где дрогнет другой — Гордеев пройдёт по головам, но поставленной цели достигнет. Он зациклен на результат, для него даже собственная смерть не станет поводом слить поставленную задачу. И за это его не только особо ценят в нашем руководстве, но и предпочитают не пускать к себе за спину. Понимаете, о чём я? — Многозначительно дёрнул бровью. — Гордеев ведёт себя мутно, но это может означать что угодно, от предательства до особых обстоятельств по делу, о которых он не может сообщить даже мне. Это против всех правил… но это, мать его, Гордеев! Поэтому и у меня есть как поводы для беспокойства, так и причины побороться за своего агента. И именно этим я сейчас и занимаюсь — прикрываю его задницу от больших проблем! А в ответ получаю лишь ещё бо́льшие проблемы на свою! И мне, чёрт возьми, нужно хотя бы приблизительно знать, что у этого гада на уме, чтобы понимать в какую сторону двигаться самому!

Резко оборвал перешедшую на гневный тон тираду. Повисло молчание. И я вдруг так испугалась за Игната! Я-то знала в чём дело. Что он, вместо того чтобы использовать меня в хитроумной схеме с Жагровскими наоборот, пытается от них скрыть.

— А что будет если вы, — несмело подняла взгляд на Мороза, — вот лично ВЫ узнаете, что он действительно преследует какие-то свои цели?

— Я так понимаю, вам есть что мне рассказать?

— Нет! — поспешно выпалила я. Слишком поспешно. Испугалась. Потупилась. — Правда, нет. Игнат совсем ничего мне не говорит. Но вы же, получается, тоже слегка… идёте против системы, покрывая его?

— М, торг? — заинтересованно откинулся на спинку кресла Мороз. — Забавно. То есть, мотивация, которую я давал вам раньше — вашу свободу и защиту от слива тем, кто ведёт на вас охоту, для вас уже не котируется? Вам теперь нужны гарантии для Гордеева? В ущерб собственным? Хм… Что же могло так на вас повлиять? Дайте подумать… Не влюблённость, точно, ведь вы ещё в прошлый раз говорили, что держите всё под контролем и уйдёте от негодяя сразу, как только захотите…

— Хватит! — взмолилась я. — Просто скажите какие у него перспективы.

— Я вам так скажу, Зореслава… Вы же позволите без отчества? Мы, вроде, так давно знакомы, что пора уже и на «ты» переходить, — сухо посмеялся над собственной шуточкой. — А если серьёзно, то пока о происходящем знаем только вы да я, мы всегда сможем договориться. Гордеев важен для меня, я не хочу его ликвидации. Но и я не всесилен, и всё зависит от того, как далеко зайдёт ситуация. Просто помогите мне разобраться в этом, и нам будет что обсудить дальше. Только на этот раз настоятельно не советую вам рассказывать о нашем разговоре Гордееву. Настоятельно. Вы же не хотите новой порции лжи, нового витка вашего обманутого доверия, и, самое главное, вы же не хотите проблем самому Гордееву?

Я долго грызла губу, даже не осознавая, что по языку расползается вкус крови… И сдалась.

— Что вы хотите знать?

Мороз удовлетворённо кивнул:

— Планы. Не относительно вас, уверен, что тут вы от него ничего не добьётесь, а вообще — планы. От глобальных — чем собирается заняться через год-другой, до насущных — где бывает, с кем общается. О чём общается. Особенно это ценно в случае, если вы с ним снова на какое-то время затеряетесь. На этот раз мы не будем терять время на поиски — вы должны будете выйти на связь с нами. Это понятно?

Я кивнула, он протянул мне обрывок бумаги с записанным на нём номером.

— Запомнить и уничтожить. Забывать не советую — будет считаться очередным сливом. Но на этот раз последним. Роковым и для вас, и для Гордеева. Надеюсь, это понятно?

Я кивнула.

— Можно идти?

— Конечно, — отщёлкнул он кнопку центрального замка. — Погодите! Мы же забыли главное — сверить версии о происхождении отметины!

— Не надо, — опустошённо выдохнула я. — Какая уже разница.

— Ну не скажите! Ведь если вам он сказал одно, а мы выяснили другое — значит, кому-то из нас он точно врёт…

Я замерла. Замешкалась, борясь с сомнениями… И всё-таки развернулась:

— Ну?

— Эта отметина связана с женщиной.

— Да, — почти обрадованно кивнула я.

— И эта женщина трагически погибла около пяти лет назад.

Сердце дрогнуло и заныло. Значит, мои догадки были верны: ночные приступы Игната хотя и связаны с пленом, но триггером стала гибель его женщины и ребёнка. И появление клейма тоже тесно с этим связано. Вот почему он не даёт его касаться. И почему не хочет о нём рассказывать. Но тогда причём здесь…

Лицо закололо сотней злых иголочек, даже язык начал неметь. И словно услышав мучительно застрявший в горле вопрос, Мороз кивнул:

— И в её гибели напрямую виноват ваш отец. Ну как, совпало?

Когда вернулась домой, Игната не было. Но кухонный погром аккуратно прибран, а немногочисленные личные вещи на месте. Значит, не сбежал.

Смешно, ага.

Вернулся он ночью. Услышав шуршание ключа в замке, я внутренне запаниковала, но осталась лежать в постели. Игнат заглянул в комнату, убедился, что я на месте и, аккуратно закрыв за собой дверь, не стал меня будить. Я слышала, как он ушёл в душ и как надрывно засвистел в его отсутствие чайник, но всё равно не поднялась, чтобы выключить.

Не знала, как быть теперь. Как себя вести, что говорить. Сомнений в том, что Мороз сказал правду не было. Его слова, наоборот, дополнили общую картину недостающими фрагментами. И тем отчётливее зазияли дыры в мотивах Игната. Причин верить ему не осталось: ни в то, что хочет спасти меня, дочь злейшего врага, ни в то, что давно оставил мысль отомстить. Скорее уж наоборот — именно инструментом мести я и была, уж больно логично бы это выглядело. Больно — ключевое слово.

Игнат вышел из душа, истерящий чайник наконец умолк. Но так и не был использован, потому что Игнат почти сразу пришёл в спальню. Забрался под одеяло на своей половине кровати и затих. Я делала вид что сплю, даже замедленное дыхание симулировала, а у самой внутри — такая тоска, что хоть вой. Пустота и потребность в нём — как в воздухе. И поэтому, когда он двинулся вдруг ко мне, обнимая со спины, прижимая к своей ещё влажной после душа груди — я чуть не заревела. От облегчения.

Сложно объяснить. Просто он пришёл, и он снова был рядом, и всё остальное в один миг стало неважным. Но по-прежнему невыносимо горьким.

— Прости, — шепнул он мне в затылок. — Прости идиота.

Слёзы, тихие и какие-то обречённые, защипали в носу.

— Ты первый, — ответила я, хотя смысла в этом больше не было. — Во всём. Я до тебя даже не целовалась ни разу.

Он крепче стиснул руки.

— Это всё вообще не имеет значения… — Странная пауза, словно не договорил. — Нет, вру. Думал, что не имеет, а оказалось, очень даже. Но не в плане того, первый или десятый, а… — Снова замолк, продолжая прижимать к себе так тесно, что дышать становилось трудно. — Просто я ревную тебя. Как больной. И, не поверишь, но я не знаю, что с этим делать, никогда раньше с таким не сталкивался. Чувствую себя полным дебилом. Так себе оправдание, конечно… но уж как есть.

Слёзы всё-таки хлынули — сплошным потоком, Игнат сразу это заметил.

— Ну прости…

Буквально умолял, обнимая с тем самым особенным трепетом, от которого я сходила с ума, и даже не догадывался, что это слёзы дурацкого девчачьего счастья. Пополам с отчаянием правды, которую я теперь знала. Дикая, болючая смесь.

Развернулась к нему, мигом попадая в жаркий плен поцелуев и шёпота в губы:

— Я же говорил, что со мной может быть только больно… Не умею я по-другому, Слав, не заточен под нормальную жизнь… — Вытирал мои слёзы, уговаривал: — Ну прости… Прости! Чёрт, Слав, я как ребёнок, ей богу… Я не знаю, что говорить и что делать в таких случаях… Ну хочешь, в угол пойду встану?

Я улыбнулась. Он и правда был сейчас каким-то беспомощным, но таким настоящим! И я тоже не знала, что делать в таких случаях. Поэтому мы просто занялись любовью — безудержной и жадной, с какими-то новыми хозяйского крокодильего доминирования.

— Куда ходила? — спросил он чуть позже, умиротворённо наматывая на палец мой локон.

— Да так, — мгновенно возвращаясь в болезненное напряжение, спрятала я взгляд, — просто по улицам шлялась. А ты?

— Я тоже «да так»… Уточнить надо было кое-что.

— Что-то случилось? — тут же уловила я в его тоне знакомую задумчивую отстранённость. Заглянула в лицо — ну точно, он был уже глубоко в своих мыслях.

— Да так… Ничего особо криминального, но и хорошего тоже — ничего. Кстати, завтра уезжаем.

— Куда?

— Пока не знаю. По обстоятельствам.

— По каким?

Как же мерзко я себя сейчас чувствовала! С одной стороны — мне было глубоко плевать, куда он меня повезёт, лишь бы мы были там вместе, а с другой… С какой бы стати ему хотеть быть со мной? Я ему кто? Дочь человека, убившего любимую женщину и нерождённого ребёнка. Такой же триггер, как клеймо на предплечье, только ещё хуже: клеймо хотя бы не собиралось стучать на него Морозу. И пусть оправданием мне служило то, что Мороз, как и я, всего лишь пытается разобраться в мутных мотивах Игната, причём, в интересах самого же Игната — это не отменяло дикого чувства стыда и подсознательного опасения снова довериться не тому.

— Коломоец слился, — сообщил вдруг Игнат. — Я его в контору протащил, чтобы от срока отмазать, ну и чтобы свой человек там был… А он переметнулся. Пришёл сегодня увещевать меня отказаться от планов. Хорошо ему там мозги промыли, быстро и глобально. Умеют. Спасибо хоть хватило духу прямо сказать, а не постукивать исподтишка.

Я выбралась из объятий, села на край кровати, будто бы завозившись с пояском халата. Игнат не заметил моего замешательства, продолжал заглядывать внутрь себя.

— В итоге имеем минус Док, минус Лариса, минус Коломоец…

— Док?!

— Угу. Одним из первых. Как самый посвящённый в моих тараканов.

Я прибито молчала, а Игнат говорил ещё что-то об оставшихся «условно-надёжных», на которых никакой надежды.

— А какие у тебя планы? Ну… Вообще — какие?

Игнат посмотрел на меня внимательно, дёрнул плечом:

— Да всё те же. Вывести тебя из-под удара Жагровских — раз и навсегда. А что?

— Да нет, просто подумала, может что-то изменилось… — как можно небрежнее улыбнулась я и сбежала в ванную.

Включила воду в раковине, сунула под струю руки… и зависла. Это что же получается — Док знает о планах Игната, Сергей знает, возможно, Лариска… А Мороз ни сном ни духом, аж ко мне за помощью обратился? Как такое возможно? Никак. Тогда кто из них двоих опять врёт? И зачем?

В идеале, мне бы с этими вопросами к Игнату… Но это значило бы, что я в очередной раз слила свою связь с Морозом. И на этот раз тот меня точно накажет, в то время как я даже не могу быть уверена на все сто, что Игнат со мной честен. Что не придумает опять стройную историю, как с этим клеймом, например. Ну надо же, отец увёл у него женщину! Просто увёл! Причём всего лишь «одну из» бывших — как назвал её сам Игнат. Хотя почему было не сказать правду?! Значит, скрывал? Почему?

А ведь ещё был Рагиф, убеждённый в том, что Игнату нужны от меня только камни. И это вполне вязалось с необходимостью держать меня как можно ближе к себе. А куда уж ближе, чем любовь? И тут уже вспоминается Мороз со своими предупреждениями…

Интересно, кто ещё знает про камни? Док? Возможно, он же мозгоправ. Мороз? Ну если только от Дока. Хотя… Зачем это Доку, если куда логичнее устранить с пути Игната, и потом спокойно отработать меня. Гипноз, там, не знаю, сыворотка правды…

А вот Сергей с Лариской наверняка не в теме — слишком мелкие сошки. А Жагровские? Тут вопрос, хотя всё-таки навряд ли. Скорее уж Рагиф собирался слиться от них, как в своё время мой отец…

— Слав, у тебя там всё нормально? — постучал в дверь Игнат. Я вздрогнула и, плеснув в лицо воды, закрыла кран.

— Да, иду уже…

Лёжа в тесных объятиях всё думала: а что, если камни — это и есть неведомая Морозу цель Игната, ради которой он пошёл на двойные игры со своей конторой?