Глава 28

Зарастало на мне с переменным успехом — то опережая все прогнозы, а то вдруг местами воспаляясь. Игнат колдовал: обрабатывал, следил, чтобы воспаление не перерастало в гнойное и иногда даже подправлял. Ну, в смысле, брал скальпель и что-то там дополнительно подрезал, объясняя, что рисунок «поплыл» А ещё, он практически с первых дней регулярно занимался тем, что удалял образующиеся коросты и втирал во вновь расковырянные раны какую-то пасту собственного приготовления.

Мне уже не было прикольно. И дело даже не в том, что я по-прежнему не знала, что там изображено, а просто и неудобств вызывало много. А, если уж совсем честно, то и больно. О чём я благоразумно помалкивала, не желая лишний раз выслушивать бурчание Игната о том, что это с самого начала была дурная идея. Моя шиза, одним словом, а он — идиот что повёлся на уговоры.

Но, как бы то ни было, заживление шло, и к исходу второй недели января, в очередной раз с пристрастием проверив каждый миллиметр шрамов, Игнат наконец удовлетворённо шагнул назад, разглядывая художества издали.

— Ну а что, очень даже!

— Что там?! — повторила я свой самый частый вопрос последних дней.

И Игнат милостиво щёлкнул мою спину на телефон.

…Местами тонкие бледно-розовые, а где-то широкие и всё ещё довольно красные линии свежих шрамов аккуратно, перо к перу, складывались в очертания крыла. Оно начиналось у правой лопатки и, уверенно захватывая верх спины, словно растворялось к пояснице.

— Краснота со временем уйдёт, и рисунок побелеет, — пояснил Игнат. — Рубцы тоже ещё будут уплотнятся, становиться рельефнее. Но в целом останется также невесомо. У тебя хорошая физика, регенерация на сто баллов. Впрочем, кто бы сомневался.

А у меня по телу бежали мурашки восторга. В голове не укладывалось, что это теперь моё! И что это подарил мне ОН!

— А почему только одно? И почему оно как будто незакончено внизу?

Игнат, едва касаясь, скользнул пальцами по вязи, взывая во мне новый табун мурашек.

— Язык символов лаконичен. Всё что было нужно — сказано. Самая суть. Остальное лишнее.

— Это ангел? — сентиментально дрогнувшим голосом выдохнула я.

— Феникс. Бесконечное возрождение, Триумф вечной жизни, Постоянство и Независимость. Короче, бессмертие.

— Прикольно, — то увеличивая, то уменьшая картинку на экране смартфона, заворожённо рассматривала я рисунок, — это же, по сути, получается тоже что и у тебя, да?

Игнат усмехнулся и, отойдя в угол, завозился возле полки с одеждой.

— Что смешного? — уловила я его скепсис. — Крокодил тоже символ бессмертия, я гуглила!

— Не бессмертия, а живучести. Разницу улавливаешь? Там, где Феникс десять раз сгорит и возродится, крокодил просто десять так и не сдохнет. Упрямый, сука, но только и всего. Потому что, когда Феникс полюбому возродится одиннадцатый раз, крокодил может тупо не справиться. И всё, геймовер ему тогда. Так что живучесть не равно бессмертие.

Меня как-то слегка придавило. Хотя, подумаешь — символы-рисуночки! Я, например, и в толкование снов всегда верила только если они обещали что-то хорошее. А если плохое — то брехня это всё.

— Ты на охоту? — глядя, как из общей кучи он выбирает тёплые штаны и свитер, вздохнула я.

— Нет, — после небольшой паузы и с явной неохотой, но всё-таки ответил Игнат. — Мне… Мне уехать надо, Слав. На недельку.

У меня даже руки опустились от неожиданности.

— Ну в смысле?! Опять что ли началось? — подлетела к нему, вцепилась в локоть. — Куда? Зачем?!

— Надо, Слав. Мы тут и так засиделись, а дела сами себя не сделают.

И я отступила. Под коленями поплыла противная слабость, дикой тяжестью сдавило грудь. Я же знала, что так будет. Знала, но убеждала себя, что нет.

— Ну и что потом, интересно знать? — глотая колючий ком, как можно небрежнее усмехнулась я. — Ты однажды просто уйдёшь и больше не вернёшься? Или всё-таки скажешь хотя бы что-то вроде: ну вот и всё, нам пора прощаться?

Игнат напряжённо застыл в полуобороте ко мне… но так и не повернулся, и лишь продолжил собирать вещи.

— Не знаю.

— Но не отрицаешь, да?

— Однажды все расстаются, Слав. Просто кто-то раньше, кто-то позже. Одни приходим, одни уходим — правда жизни, о которой не стоит забывать.

— А, вот так, да? — истерично рассмеялась я. — Вот так просто, да? А ты хоть, — голос сорвался, и мне пришлось постараться, чтобы проглотить очередной сухой комок в горле, — хоть представляешь, каково мне это слышать? Или ты реально… бревно, плывущее по течению?!

— Ну почему сразу бревно? Просто мудак, ничего особенного. А расставаться… научишься, Слав. Ты молодая, свободная, у тебя характер из стали и душа мягче облака. Ты Феникс, в конце концов, а значит, всё будет хорошо.

— Господи, какой же ты всё-таки непробиваемый! — сорвавшись с места, замолотила я его по спине. — Ну на хрена мне твои утешения? Вся эта твоя философия — на хрена? Неужели так сложно просто соврать, что никогда меня не оставишь?!

— Почему соврать? — перехватил Игнат мои руки. — Это правда. Пока не сдохну буду с тобой. — Помолчали, глядя друг другу в глаза, и Игнат отпустил. Как ни в чём ни бывало, чмокнул в лоб. — Справишься тут сама или прислать человека из хуторских?

— А, то есть у меня ещё и перспектива остаться одной имеется? Зимой, в тайге. Правильно я поняла?

— Ну вообще это было бы максимально предпочтительно. Мы всё ещё в бегах, не забывай.

— А если… А если меня медведь сожрёт?

— Не сожрёт. Потому что ты не будешь выходить из избы. Надеюсь, это понятно?

Снова встретились взглядами. Меня раздирало спросить, а что будет, если случится худшее, и он не вернётся вообще, но эти слова застревали в горле вязкой ключей массой. Я же не ворон, кликающий беду, а, типа, Феникс. Мне положено вить гнёздышки и, периодически в них сгорая, выколупывать себя из пепла и кукарекать о том, что всё ещё обязательно будет хорошо.

— А если что-то пойдёт не так, — многозначительно выделил он, — то ты знаешь, где стоит снегоход и как с ним управляться. Но лучше не рискуй, не хватало ещё заблудиться. Просто используй сигналки. Три подряд: красная, зелёная, красная — и за тобой в течение суток придёт лесник.

После его ухода время потекло медленно и скучно. И эта скука однажды занесла меня в подпол с припасами, где моя неугомонная чуйка нашла тайник. А в нём — два левых паспорта и водительские удостоверения с фотками Игната. Карта местности. Несколько телефонов-кирпичиков и целая горсть симок. А ещё здесь лежал Дневник. Тот самый.

Сердце взволнованно заколотилось и жарко вспотели ладони — так непреодолимо захотелось схватить эту секретную тетрадь! Но я не стала. Даже не притронулась. Лишь выскочила из подпола и, словно для надёжности запирая от самой себя, перетащила на него тумбочку из кухни.

Если что-то случится, что-то плохое, то о чём не хочется даже думать — я заберу его с собой в город и прочту. А сейчас нет. Сейчас я клялась Игнату, что верю ему, и что не стану смотреть в его записи, даже если они окажутся без присмотра на самом видном месте! И пусть никто бы даже не узнал, что я нарушила обещание — для меня самой оно стало вдруг зароком того, что Игнат вернётся. И что всё будет хорошо. В конце концов, работа у него такая — ходить по краю и не таясь смотреть в лицо любой беде. И всё он правильно говорил о том, что рано или поздно все расстаются. Он просто говорил честно, по-мужски и по-взрослому. И может, именно потому он раз за разом и выбирается из жутких переделок, что не строит иллюзий?

Но я не он. Я хочу верить в то, что ночь всегда сменяется рассветом, и не встречи заканчиваются разлуками, а наоборот — разлуки встречами.

Его скорое возвращение я почуяла ещё утром восьмого дня. Накатило вдруг такое беспокойство, от которого места не находилось и всё валилось из рук. Но оно было светлое, радостное. И я, словно сказочная царевна, просидела весь день у окна, а когда в синих сумерках на тропинке у дальних сосен показался знакомый силуэт на лыжах, выскочила к нему — как была в одних шерстяных носках, не успев даже накинуть бушлат. Скакала по сугробам, будто заяц, высоко поднимая ноги, увязая и падая, а Игнат, как нарочно остановился поодаль и лишь смеялся, широко открывая руки мне навстречу…

С того раза и началось. Игнат уходил ещё, оставляя меня то всего на пару дней, то аж дней на девять, а я ждала и привыкала к этому странному, знакомому, но каждый раз новому чувству веры в то, что всё будет хорошо.

Вернувшись однажды из очередной отлучки, Игнат спросил:

— Помнишь мужика того? Магницкого?

От неожиданности я виновато отвела взгляд. До сих пор было стыдно.

— Ну да. А что?

— Нашлась жена его, представляешь? Через полгода. Там такая история, хоть кино снимай! Шпионский триллер.

— А она… — сердце тревожно заныло, — живая?

— А то! И очень даже беременная. Только без памяти. Вообще ничего не помнит. Какая-то замороченная амнезия, то ли от травмы, то ли психическое. Словом, Доку подфартило. Он всегда любил такие задачки.

— Почему Док? Он же не занимается гражданскими?

— Да там… — осёкся, помолчал. — Не важно, короче. На днях пошлю твоему дорогому Магницкому видеопризнание. Даст Бог, жена оправится, и он сможет показать его ей. — Снова помолчал. Вздохнул. — А ещё, мы возвращаемся в люди, Слав.

Я замерла от неожиданности и только сейчас заметила, что и Игнат явно чем-то озабочен, но старается не подавать виду.

— В смысле… Как возвращаемся? Куда?!

— Ну, думаю, в какой-нибудь большой город, где есть конюшня и академия для лошадиных докторов. Если ты не передумала, конечно. А если передумала, решай сама куда хочешь.

Он говорил нарочито небрежно, но я-то видела — в глазах его снова та самая тоска. Дикая-дикая, настолько острая, что он даже словно избегал встречаться со мной взглядами. В груди непонятно запекло.

— А как же Жагровские? — словно утопающий за соломинку, ухватилась я за самое, казалось бы, ужасное, но неожиданно единственное, в чём можно искать спасения. — А контора твоя? Они же за тобой охотятся!

— Больше нет. Я всё разрулил.

Врал. Я видела это, но не понимала в чём именно, а поэтому ничего не могла предъявить по существу. Просто до дикого, ледяного ужаса, сосущего под ложечкой, чувствовала, что возвращаться нельзя.

— А давай останемся здесь? — Тянула улыбку, старалась выглядеть вдохновлённой и лёгкой, но в горле уже перехватывало. — Ну правда, тебе же нравится, я же вижу! Охота, лес, лыжи, — говорила и всё больше впадала в панику. — А там что, ну подумаешь, город. Тем более, что нам и скрываться теперь не от кого. Игнат, ну пожалуйста! Давай останемся! Здесь, только ты и я! Ну пожалуйста!

Я бы, наверное, и заистерила, если бы Игнат не сжал меня в объятиях.

— Чшш… Ну чего ты? Ну всё же хорошо! Я и так здесь, ты здесь, мы вместе. Тебе по привычке страшно, я знаю, но бояться больше нечего. Нужно просто сделать вдох и идти дальше. Поначалу тебе будет неуютно жить открыто, под настоящим именем, но это временно. Потом освоишься, в институт поступишь, или куда там ещё. Куда захочешь…

— А ты? — перебила я, — Ты где будешь?!

— Рядом, где же ещё, — зарываясь лицом в волосы, жал он меня так сильно, что становилось трудно дышать. — Я же обещал, что пока жив — не оставлю тебя.

— Да иди ты! — вырвалась я, заглядывая ему в лицо, но почти ничего не видя. Глаза горели слезами. — Что за оговорочки вечные, про «если останусь в живых»? Какого хрена происходит, Игнат?!

А он… рассмеялся вдруг. Так легко и непринуждённо, как умеет только он, и как десятки раз записано в моём диктофоне.

— Так вот ты о чём! Глупыш, да я же просто про жизнь. Просто о том, что ничто не вечно. Но я с тобой, вот он, хочешь — пощупай! И перестань грузиться, а то как-то… У нас с тобой новая жизнь начинается, а ты в соплях, ну?

— У нас? — всхлипнула я.

— Ну конечно! Думаешь, мне не хочется бросить якорь? Да я об этом больше всего мечтаю! Я же всё это время смотрел на тебя и примерял, какая ты хозяйка будешь, какая любовница. И меня всё устраивает на миллион процентов! Ну ни хрена себе, Слав, я этот джек-пот у самого Коломойца из-под носа увёл, а ты в сопли! Ну-у-у… — ласково потрепал меня по щекам. — Кончай сырость разводить, дурочка. — И подхватил вдруг на плечо: — И вообще, предлагаю отметить свободу горизонтально!

Однако секс всё равно был какой-то не такой. Словно ни я, ни Игнат не могли собраться, вернее — расслабиться, и в конечном итоге, я просто просимулировала бурный оргазм. Впрочем, и Игнат смог кончить только после долгого минета. И тут же сполз с кровати, хотя обычно любил поваляться.

— Поставлю воду греться. Или баньку раскочегарить?

— Угм-му-уум, — невнятно мурлыкнула я, изображая негу.

Игнат, смеясь, шлёпнул меня по заднице и ушёл. Я тут же вскочила, проверяя, закрыл ли он за собой дверь. Сердце колотилось в решительном порыве, а за щекой терпко припекало то самое ценное, что было у меня сейчас — запрещённый приём… и призрачный шанс удержать Игната любой ценой.

Вернулась в кровать и, сплюнув сперму на пальцы, ввела их в себя. Разогретая долгим сексом, влажная горячая плоть поддавалась охотно, позволяя проникать максимально глубоко. Не было ни страшно, ни стыдно. Вернее, страшновато всё-таки было — но только от мысли, что ничего не получится.

В «люди» мы вернулись через четыре дня — в первых числах марта. В тайге ещё неталыми залежами стоял снег, и не было видно конца зиме, а в городе на Юге, куда мы приехали, уже вовсю зеленели газоны.

— Пока не высовывайся особо, — сразу предупредил Игнат, — нужно оглядеться, убедиться, что всё действительно спокойно.

А я и не собиралась высовываться. Какая-то смутная опасочка всё равно осталась, словно въелась на подкорку за последние четыре года жизни.

После того безумного случая в избушке, когда меня словно сорвало, словно что-то свыше приказало мне — действуй! — я внезапно успокоилась. Сейчас даже смешно было вспоминать ту дурость и больше того, пришёл новый страх, страх «наоборот» — а вдруг сработает? И как-то вдруг оказалось, что я морально не готова становиться матерью, а Игнат, как обычно, был на тысячу процентов прав, говоря, что для детей пока не время.

Кстати, он был теперь сам на себя не похож — болтлив, улыбчив, неформален. Его хмурость и недоверие к жизни, больше похожее на хроническое ожидание удара из-за угла, вдруг отступило. Теперь это был обычный несерьёзный мужик. Удобный мужик. Мужик, послушно привязанный к ноге. И хотя временами это напрягало, и я скучала по своему молчаливо-суровому Крокодилу — сейчас этот Игнат был именно тем, что позволяло моему сердцу наконец-то забиться ровно. Без тревог и ожиданий беды. Не считая, конечно, возможных последствий своей дебильной выходки со спермой.

На шестой день нашей новой, городской жизни я жарила сырники к завтраку, когда в кухню вошёл Игнат. Встал у холодильника, изучая меня пристальным взглядом, от которого даже запекло спину.

— Чего? — обернулась я.

Он как-то по-особенному мечтательно качнул головой: «ничего», а я вспыхнула и разулыбалась — в его взгляде было столько неприкрытого любования, сколько я ещё ни разу не замечала в этих внимательных, строгих глазах. Он словно признавался мне взглядом в любви, и от этого стало вдруг так волнительно, что, вместо того чтобы замереть и насладиться, я глупо засуетилась, задурачилась. Виляя задницей, попятилась на него, поелозила спиной по его груди, держа перепачканные мукой руки перед собой.

— Пёрышки чешутся!

Игнат не рассмеялся, только опустил руку мне на шею, ласково запрокидывая голову, заставляя смотреть ему в глаза. Пристально и глубоко заглядывая в мои.

— Чешутся, значит, растут.

— Пфф! Чешутся, значит помыться надо! — со смехом парировала я, невольно залипая взглядом на его губах.

Они улыбались — спокойно и тепло, но от этой улыбки отчего-то вдруг засосало под ложечкой, словно я уловила ледяной сквозняк из той недавней жизни, где ожидание плохого — это норма. Смех сам собою иссяк.

— А ты куда? — развернулась к Игнату, со смутным волнением вглядываясь в его лицо.

— В магазин, куда ещё. Сырники без крем-брюле — деньги на ветер!

— Я с тобой! Сейчас я только эту партию дожарю, и… — я засуетилась, роняя посуду, рассыпая сахар. — Сейчас!

Игнат подошёл сзади, обнял.

— Не кипеши, я через десять минут вернусь. Поедим, потом нормально погуляем. Так что жарь свои сырники, птица Феня. Они, вон, дымятся уже! — Зарылся лицом в волосы, шумно втянул их запах. — И береги пёрышки. Это главное.

И ушёл.

Я проводила его взглядом из окна — широкую любимую спину и уверенную походку и, мимолётно отметив про себя, что он, негодяй этакий, даже не обернулся махнуть мне по обыкновению рукой, вернулась к плите.

Минут через десять в прихожке действительно послышалась возня и я, на ходу снимая передник, поспешила встречать.

— Ты по секундомеру что ли… — и осеклась на полуслове.

Их было трое — незнакомых мне мужика с каменными лицами. Я замерла на долю секунды, и тут же рванула назад, в кухню.

Но цепкий захват поперёк живота, за горло и ноги, тряпка на лицо…

Где-то на краю сознания вспыхнула мысль, что раз я не вырубилась сразу, значит, это не хлороформ — скорее эфир или что-то в этом роде. А значит, у меня ещё есть время чтобы бороться. И я брыкалась, как сумасшедшая, но их было трое, и они точно знали, что делают.