Глава 11

По сравнению с этим даже обезумевший, бегущий по пятам Махеев мгновенно померк. Замелькали быстрые, как пули, мысли-догадки: Гордееву прострелили голову… Он умирает! Из-за меня!

И стало вдруг так страшно, что я заревела. Боже, да всего за неделю знакомства я из-за этого Гордеева ревела чаще, чем за последние пару лет вообще по всем поводам вместе взятым! Но именно сейчас накатило такое жуткое отчаяние, что я действительно готова была отдать что угодно, лишь бы он не…

— Пф… — фыркнул Гордеев. — Пф-ф!..

И сквозь потоки слёз я увидела, как он пытается сдуть ползущую по своему веку тяжёлую кровяную каплю. А потом как ни в чём не бывало приподнимается надо мной на вытянутой руке и просто утирает кровь кулаком. Хмуро усмехается:

— Пореви, пореви. Может, хоть теперь мозги на место встанут…

Короче, несмотря на то что швы накладывали ему — он сильно порезал голову, врываясь в разбитое окно — в больницу всё равно загремела я. Падение с лестницы не прошло даром: множественные ушибы, растяжения и даже подозрение на перелом надколенника. Как я при этом ещё и бегать умудрялась — даже врач удивился и искренне мне посочувствовал.

А вот Гордеев нет. Ему было, как всегда, пофиг. Он просто смотрел на мои попытки сладить с костылями и никак не реагировал, но во взгляде читалось столько сарказма, что хотелось рычать от досады!

— Между прочим, больно! — не выдержала я, когда, сделав пару тренировочных кругов по палате, доковыляла наконец до койки оборудованной системой для вытяжения.

Перелом надколенника, к счастью, не подтвердился, всё обошлось лёгким вывихом, но мне было предписано минимум неделю периодически вытягивать колено на системе блоков и противовесов и первое время ходить с костылями.

— До свадьбы заживёт, — усмехнулся Гордеев. — Если ты, конечно, до неё доживёшь с такой дурной башкой.

И, скинув ботинки, прямо в одежде завалился на свободную койку в моей двухместной палате. Дело шло к ночи, за окном уже стемнело.

— Не поняла… — воинственно замерла я. — Ты что, здесь ночевать собрался?

Он не ответил, я возмущённо фыркнула, но в глубине души даже обрадовалась. Была очень благодарна ему за то, что в нужный момент он оказался рядом, но чувствовала себя страшно виноватой за случившийся дурдом.

На следующий, второй после безумной ночки день, соцсети уже вовсю полыхали фоточками и видосиками голого Махеева и удирающей на четвереньках меня. Меня называли и его любовницей, и оголтелой фанаткой, и даже сталкершей, покушавшейся едва ли не на убийство всеми любимой звезды. Спасибо, хоть, не на честь.

Безумие Махеева стало сенсацией, и я невольно играла в ней одну из главных ролей. Удивительно ли, что в течение дня ко мне, показывая чудеса изобретательности, то и дело пытались проникнуть журналисты? А в соцсетях активно выясняли кто я такая.

Ребята из колледжа писали, что знают меня. Что я — невменяемая Наташка, их одногруппница, и у меня в принципе проблемы с кукухой. Им тут же возражали, что на самом деле я никакая не Наташка, а Славка, но соглашались, что проблемная: неконтактная, замкнутая и всё такое.

И я не на шутку испугалась. Вот уж чего мне точно не было нужно — так это подобной «популярности»! А Гордеев, несмотря на то что, в каком-то смысле, сам же меня во всё это и втянул, в очередной раз стал для меня единственной опорой и защитой.

И это раздражало. Я не хотела быть зависимой ни от кого, тем более от него, но так уж выходило, что снова должна была смириться. Но что ещё сложнее — довериться. Да и это бы ничего, ради Верки и собственной безопасности я могла бы приспособиться и потерпеть… если бы не эти его подначки, из-за которых я хронически чувствовала себя беспомощной школотой!

После обеда ко мне в больницу пришёл полицейский, в присутствие Гордеева опросил о произошедшем. Я рассказала всё очень подробно, вплоть до чёрного резинового члена.

— Ах группиз[5], значит, — многозначительно хмыкнул после его ухода Гордеев. — Занятно. И давно этим промышляешь?

— Никогда! — отрезала я. — Я даже не знаю, что это значит!

Гордеев усмехнулся, прошёлся по палате. Ему было здесь тесно и скучно, я это явно видела. Остановился посреди комнаты, сунул руки в карманы.

— Обычная групповая п@да — вот что это значит! Потому что им, как правило, приходится начинать с какого-нибудь там звукача, если не с водителя автобуса вообще, и только в конце, по цепочке дружеских членов добираться до главной звезды. И то, если повезёт. Поэтому некоторые так и остаются просто груп-пиз. — Многозначительный, полный сарказма взгляд. — Всё ещё утверждаешь, что не знала этого?

— Ты лучше за своими плёточками приглядывай! — огрызнулась я. — А то, может, если у тебя в комодике покопаться, то там и резиновый член найдётся? — Ох, как меня сейчас бомбило! Нет, он, конечно, очень крут что прикрыл меня собой от пули, что ворвался в окно второго этажа, спрыгнув ради этого из окна третьего, и всё такое, но всё равно! — Может, даже, побольше, чем у подружки Махеева? Не просто же так ты и кляп припас. Интересно только твоё это всё или… — честно пыталась сдержаться, но оно само из меня пёрло, — или для тебя? Впрочем, в любом случае стрёмно.

— Не понял? — нахмурился Гордеев.

— Ах, ещё и объяснить надо? Серьёзно? Окей, лично мне кажется, что когда тебя имеют резиновом членом — это не многим лучше, чем когда ты сам способен иметь только резиновым членом. Как-то так.

Показалось, ещё немного, и у него из ушей пар пойдёт! Но он всё так же стоял посреди комнаты, и даже руки из карманов не вынул, лишь опасно сощурился.

— А ты часом не охренела, девочка?

— Ой, да ладно! Ты тоже не особо паришься, постоянно намекая, что я готова отрабатывать бабло натурой. А мне это, если хочешь знать, обидно! И ты, конечно, нереально крут, у тебя, вон, целый пластырь на голове и спина в шрамах, но…

Что-то заставило осечься. На уровне интуиции. Словно я случайно коснулась запретной темы. В смущённом молчании погрызла губу.

— Ладно, извини. Не хотела тебя задеть. Просто… Мне и правда обидно. Я ведь стараюсь! Жаль, что ты этого не видишь. Я, на пример, не просто так не хотела пить с Садальским. — Вздохнула. Будет забавно, если он меня сейчас уволит. — Короче, если в мои трудовые обязанности входит пить с нужными людьми, то я вам не подхожу. У меня непереносимость алкоголя.

— Серьёзно? И что, это официальный диагноз?

— Скорее опыт, сын ошибок трудных. И дело не в том, что надо губки макать, а не бухать, а в том, что меня реально может унести даже с глотка. И я просто сразу становлюсь дурой. Ну а дальше ты сам видел — что тогда в Зажигалке, что в казино.

— Я уже говорил, что в клубе был не алкоголь.

— Да нет, — заупрямилась я, — он самый. Водка. Мне её Маха в мохито подливала. Она сама призналась.

— Ладно, — усмехнулся Гордеев. — Я сейчас.

Из окна я видела, как он прошёл к служебной парковке и, взяв что-то из машины, спрятал под полу ветровки. А вернувшись в палату, извлёк оттуда бутылку алкоголя.

— Ты нормальный? — только и выдохнула я.

— Вполне. Давай, накатим, расслабимся, проверим твою хвалёную неадекватность.

— Я не буду.

— Ссышь?

— Чего-о-о? — нервно хихикнула я. — Причём тут это? Просто мы в больнице, если ты не заметил!

— Не вопрос.

Он вышел из палаты и вернулся со шваброй. Заблокировал дверь изнутри.

— Пфф… — сцепила я руки на груди. — Это ничего не меняет! Я всё равно не буду!

— Почему? Нормальный, внятный ответ дай, и я отстану.

— Просто не буду! — на самом деле я даже начала ощущать лёгкую панику, представляя, чем всё это может закончиться. — Просто не люблю и не хочу, и поэтому не буду!

— Ну знаешь, — со смехом достал из кармана маленькую железную стопку Гордеев, — так не пойдёт. — Вынул из бутылки пробку, нюхнул. Поморщился. — Я тоже не люблю и не хочу. Серьёзно! Но правда в том, что хотеть не обязательно, любить тем более. Но вот уметь надо! В этой жизни вообще надо уметь по максимуму всё что не убивает. Однажды может пригодиться.

— Ну да. И бухать — это, естественно, самый важный навык.

— Зря смеёшься. Сталин, прежде чем генералов назначать, обязательно им наливал. Проверял — человек над алкоголем, или алкоголь над ним. Тот, кого развозило кастинг не проходил. Даже если был реально классным спецом по трезвяку. И в этом есть смысл, уж поверь. Особенно в условиях войны.

— Мне плевать. Я не Жуков, ты не Сталин, и мы не на фронте. Так что хочешь выпить — пей один.

— Я твой начальник.

— Пофиг. Я вообще на больничном, если ты не заметил.

— Хорошо… — загадочно улыбнулся он. — Тогда поиграем. Ты сможешь задать мне любой, самый заковыристый вопрос, касающийся реальной жизни — твоей, моей, происходящего и вообще чего угодно. Если я отказываюсь отвечать — я выпиваю, и ты задаёшь следующий вопрос. Но если отвечаю — выпиваешь ты, и я задаю свой вопрос тебе. Если ты отказываешься отвечать — пьёшь, а я задаю новый вопрос. Если отвечаешь — пью я, и право спрашивать переходит к тебе. Короче, всё просто — кто не отвечает, тот пьёт.

Я задумалась. Скрывать от него мне было нечего — он ведь и сам всё уже обо мне знал, а вот вопросов к нему я имела целое море. С опаской кивнула на бутылку:

— Это что, коньяк?

— Тибетская настойка на травах. Примерно пятьдесят шесть оборотов.

— Да ты с ума сошёл! Я улечу с первой же дозы.

— А я дам тебе фору, — он налил и выпил три стопки подряд. Зажмурился, занюхал кулаком, а до меня дошёл терпкий, слегка смолянистый аромат настойки. — Крепкая, зараза! Но я буду пить полными, а ты половинками. Кроме того, ты задаёшь свой вопрос первая.

— И как я узнаю, что ты отвечаешь правду?

Он развёл руками.

— Пха! — нервно рассмеялась я. — Ну так я и думала! Нашёл дуру, как же!

— Но в этом тоже есть смысл. Доверие. Ну или НЕдоверие. Выбирать тебе. Просто подумай, если ты изначально не доверяешь партнёру — зачем вообще соглашаться на игру? — Прямой, немигающий взгляд в глаза. — И, если ты не доверяешь мне, зачем вообще ввязалась во всю эту историю с Даймондом? А если доверяешь — какого чёрта тебя вечно несёт на приключения вместо того, чтобы, выполняя инструкции, спокойно отработать и забрать свои деньги?

— А потому что ты мутный!

Он удивлённо вскинул бровь, я кивнула:

— Да, да! Именно мутный. И с одной стороны я бы хотела тебе верить, но с другой — а какой тебе смысл помогать мне бескорыстно? Ещё с самого начала — когда домой после Зажигалки отвёз, пацанам навтыкал? Предупредил о возможной слежке. Визитку оставил. Вот это всё зачем было? На альтруиста ты так-то не тянешь, уж извини.

Гордеев только развёл руками.

— Ну вот видишь, какие у тебя классные вопросы! Играем?

Короче, уболтал. Придвинул к моей кровати стул, поставил его между нами, как столик.

— Итак, на то, чтобы определиться отвечать или пить штрафную игроку даётся пять секунд. На то, чтобы придумать и задать вопрос — пятнадцать. — Занёс палец над таймером в телефоне. — Ии-и-и… Поехали!

Изначально моя тактика была проста: спаивать Гордеева завальными вопросами не в моих интересах, мне нужны были его ответы. Но каждый его ответ — это неизбежные полстопки для меня, а это чревато. Значит, мне нужно поднажать с самого начала и до своей первой дозы успеть влить в него ещё хотя бы пару, а в идеале пять-шесть стаканчиков вдогонку уже выпитым трём, чтобы он хоть немного поплыл, и только потом переходить к вопросам, на которые он сможет отвечать.

Так мне казалось всего минуту назад, но теперь, когда циферки таймера побежали в обратном отсчёте, я растерялась. Всего пятнадцать секунд на то, чтобы спросить, иначе ход перейдёт к противнику… Десять, семь… Зажмурившись, вцепилась в край кровати, но даже это не помогало собрать мысли в кучу.

Тихий «Бж-ж» таймера.

— Не, ну так не честно! — возмутился Гордеев.

Я открыла глаза и увидела, как он наливает себе стопку. Выпил и обнулил таймер.

— И что это было? — недоверчиво подняла я бровь.

— Лазейка в правилах: «Кто не отвечает, тот пьёт». Подловила, молодец. Но по правилам пятнадцати секунд ход всё равно переходит ко мне. Так что выгоднее успевать. Теперь поняла, как это работает?

— Мне кажется, такие нюансы надо проговаривать заранее, — начала я, но, поймав его воровато брошенный на таймер взгляд, аж подпрыгнула на кровати: — Поняла!

И уложилась ровно в пять отведённых для ответа секунд! Рассмеялась торжествующим зловещим смехом, и лично налив стопку, одним пальчиком двинула её Гордееву.

— Извольте, сударь. Ваша добавочка.

Он выпил, обнулил таймер.

— Вот уж не думала, что господин охрененно сурьёзный Гордеев опустится до банального мошенничества, — на этот раз прекрасно контролируя свои пятнадцать секунд, подначила я. — Ай-ай-ай, как не стыдно!

— Это не мошенничество, а знание правил. Или ты всё ещё надеешься меня переиграть?

— А ты всё ещё думаешь, что не смогу? Весьма самонаде…

— Думаю нет, — с улыбочкой перебил он и налил полстопки. — Извольте сударыня!

Я возмущённо зарычала, но было поздно: сама не заметила, как, поддавшись на провокацию, задала дурацкий вопрос и получила незамедлительный ответ. С опаской принюхалась к коньячного цвета жидкости в стопке. Гордеев усмехнулся:

— Может, в столовку за хлебушком сбегать? На закусь?

Я осторожно макнула кончик языка, скривилась и, театрально задержав дыхание, всё-таки выпила. Задохнулась от неожиданной обжигающей сладости, аж слёзы на глаза навернулись. Помахала на лицо ладонями.

— Обойдусь!

Гордеев тут же налил ещё полстопки.

— А это ещё что? — возмутилась я.

— Плата за просроченный ответ. Просто про хлебушек — это был мой вопрос. И ты ступила.

— Вот ты гад… — не сдержалась я и, демонстративно не поморщившись, выпила.

А он налил ещё полстопки. Я хотела снова возмутиться, но тут же захлопнула рот, понимая, что окончательно потеряла контроль над происходящим, и лучше уж не делать вообще ничего, чем усугублять.

— Ты просрочила, но ответила, — пояснил он. — А потом задала свой вопрос, и я на него тоже ответил.

Неторопливо долил в уже налитые полстопки ещё половину — до полной. Я вопрошающе развела руками.

— И пока я объяснял тебе причину твоей третьей стопки, я просрочил время на вопрос своей очереди. Вопрос не задан, но и ты не ответила. А по правилам, кто не отвечает — тот пьёт. Мы же это уже проходили в самом начале, неужели не помнишь? Кстати, право на вопрос перешло к тебе, и пятнадцать секунд уже на исходе.

— Ты гад, знаешь об этом? — выпалила я.

Он рассмеялся.

— Хороший вопрос! И да, я знаю. Ты же уже говорила это в предыдущем тосте. Итого, на данный момент за тобой долг — полторы стопки, и мне уже даже некуда наливать.

Я махом опорожнила одну, и сама же налила себе ещё одну полную и выпила.

— Ого.

— Это с авансом!

— Уверена?

— Абсолютно!

Он улыбнулся и налив себе, выпил. А я снова только теперь уловила, что это тоже был вопрос, и я каким-то чудом успела дать ответ. Азартно потирая ручки, рассмеялась.

— Едем дальше!

Так мы и перекидывались каким-то дурацкими вопросами ни о чём, подлавливая друг друга на невнимательности, и пили, пили…

В груди разливался, отдаваясь испариной на лбу и висках, жар от настойки. Желудок тоскливо пищал, требуя хоть какой-то закуски, к горлу подкатывала горечь. Но и Гордеев поплыл. Не так сильно, как я, но есть: замедленнее реакции, свободнее смех, фривольнее шуточки. И если уж и его цепануло, то можно представить, что сейчас видел перед собой он! Просто пьяную дуру.

Да и пофиг! Он сам это затеял! Я предупреждала.

А вообще было весело! Гордеев оказался нормальным таким, вполне компанейским мужиком. И даже шутником. К тому же, в нём действительно было что-то особенное, притягательное. То, что я сразу подметила ещё тогда, в клубе. Какая-то тайна, что ли. И чем больше мы пили, тем чаще я подвисала, задумываясь о том, что вот сижу сейчас в больничке, бухаю настоечку, ржу и строю глазки малознакомому типу…

Стоп! Я что, реально строю ему глазки?!

Вспыхнув, отвела взгляд, но тут же не выдержала и подняла снова. Нет, ну вот если прям руку на сердце — то он классный. Хрен его знает, как вообще может нравиться человек без волос, но… Но, во-первых, волосы у него есть, просто стрижены в ноль, а во-вторых — я настолько привыкла к нему вот такому, что теперь уже «Гордеев с волосами» показался бы мне чем-то противоестественным.

Снова подняла взгляд, наткнулась на его ответный, изучающий. Ещё жарче вспыхнула, опустила глаза.

Это всё настойка, точно! Несмотря на жгучую горечь, она была довольно сладкой и пилась мягко. Накрывала тоже очень мягко. Ведь подумать только, это сколько же я уже всадила? Целый полный стакан точно, а ещё не сдохла! Ну слегка дурная, да, но по коридорам с песнями не бегаю, на Гордеева с поцелуями пока ещё не висну…

Блин. Ну что за блин? Ну откуда эти мысли?

Лицо пылало. Казалось, даже, слегка немеют губы и кончик языка. Ну то есть всё. Кондиция. Ещё чуть-чуть и приеду. А с другой стороны — ну и что? И даже если бы я повисла на Гордееве, ну что он не понял бы? Просто пьяная дурочка. Я же предупреждала. Тем более, после того, что уже было между нами тогда, на остановке…

Поняла вдруг, что снова на него пялюсь. Отвела взгляд.

… Так, о чём я вообще? А, так вот — сижу я сейчас в больничке, бухаю. И хрен с ним, ладно, даже немножко строю глазки Гордееву. Он, кстати, и сам-то смотрит на меня как-то…

Так, стоп! Короче! Сижу я в больничке и, как ни странно, наслаждаюсь жизнью, а ведь всего этого могло и не быть, если бы не Гордеев. Но самое хреновое, что всё это могло бы и быть — и больничка, и костыли… но без него! Если бы он всё-таки словил ту пулю в свою бритую голову, или сорвался из окна…

— Эй, ты ещё жива? — выдернул меня из задумчивости его голос. — Сдаёшься, или продолжаем?

Честно сказать, игра давно потеряла смысл, и, по большому счёту, мы уже просто бухали, зачем-то каждый раз тыча пальцем в таймер. И мне бы уже остановиться, вот правда! Но ведь тогда остановится всё. Вообще всё! Атмосфера эта душевная, состояние полёта и какая-то сладкая, полная щекотливой неги истома в груди.

— Продолжаем конечно!

— Тогда твоя очередь спрашивать, — глядя на меня, рассмеялся он и выпил.

И мне почему-то показалось, что за сегодняшний вечер этот вечно хмурый человек, пожалуй, высмеял уже всю свою годовую норму. И, наверное, мне должно было быть обидно, что посмеивается-то он над моим опьянением, но почему-то было всё равно. Я и пьяной-то себя не чувствовала. Скорее — странно счастливой.

— Покажи спину? Я имею в виду шрамы.

Он ткнул в таймере паузу и, откинувшись на спинку стула, уставился на меня. Пристально, с интересом. А я даже не покраснела. Ну просто куда ещё больше-то? Разве что светиться начать.

— Но ведь это не вопрос, Слав, скорее просьба. И это не по правилам. Но, если хочешь, можем ввести в правила и просьбы. Дашь на дашь.

— Это как?

— Я показываю тебе, ты мне.

Я сконфуженно опустила взгляд. Он, вообще, что сейчас имел в виду? «Я показываю тебе, а ты мне…» — звучит довольно двусмысленно, разве нет? И что делать? Соглашаться? Опять скажет, что я озабоченная. А если не соглашаться, то… Да, боже, откуда я знаю, что делать? Мозг говорит одно, тело — другое. Тело хочет здесь и сейчас, и именно с ним, а мозг напоминает, что просто кое-кому нельзя было бухать! А кроме того, если всё зайдёт слишком далеко, то… Простынки-то больничные. А вдруг не отстираю потом? Кровь всё-таки.

— У тебя тату на плече, — вывел меня из заторможенной задумчивости Гордеев. — Но под рисунком шрам, и довольно необычный. Я хочу его видеть.

— Эээ… — опешила я. — Чего?

Гордеев развёл руками:

— Дашь на дашь.

Это было так неожиданно, что я онемела.

— Ну так что? — закинув руки за голову, схватился он за ворот футболки. — Снимаю?

Дело ведь не только в том, что я стеснялась своего шрама. Просто одним показом наверняка не обойдётся, Игнат начнёт расспрашивать, а я не готова об этом.

«Если ты изначально не доверяешь партнёру — зачем вообще соглашаться на игру?»

А вот он готов.

«Доверие. Ну или НЕдоверие. Выбирать тебе…»

Закусила губу и кивнула. Гордеев снял футболку и, оседлав стул, развернулся ко мне спиной. И я почувствовала, как поднимаются волоски на руках, когда увидела этот кошмар.

Жгуты застарелых шрамов полосовали спину хаотично, накладываясь друг на друга, пересекаясь, сливаясь в единый рубец и снова расползаясь на отдельные дорожки. Кое-где даже можно было угадать фрагменты отодранной, и неправильно приросшей кожи. А вот плечи напоминали скорее «воротник» из крокодиловой кожи: аккуратные, ритмично сложенные в своеобразный рисунок «щитки» шрамов словно проросли поверх тех, безобразных. И в этом даже была какая-то неожиданная, необузданно-дикая эстетика.

Я, конечно, пока ещё так себе ветеринар, да и не хирург ни разу, но понять сколько во всё это вложено, с одной стороны, садистского зверства, и с другой, времени и мастерства — тут много ума не надо. Но ещё меньше надо ума, чтобы просто почувствовать сколько здесь боли!

Наверное, нужно было что-то сказать, но слова не шли. Я просто смотрела и боролась с непреодолимым желанием прикоснуться. И не устояла. Дотронулась. Робко. Едва-едва, самыми кончиками пальцев, но Игнат, тут же напрягся.

— Больно? — мой голос превратился вдруг в шёпот. Происходящее было таким трепетным, что даже дышать стало страшно.

— Нет. Нервные окончания повреждены, поэтому из ощущений в основном только тупое онемение. Где-то сильнее, где-то слабее.

— И сейчас? — повела по спине ладонью, обмирая от разительного контраста: жуткого внешнего вида и, на самом-то деле, тёплой, живой плоти.

— Щекотно.

Я улыбнулась. Щекотно — значит, живой. И это так же удивительно, как тонкая травинка, пробившаяся сквозь асфальт.

— Расскажешь, что случилось?

Он затянул с ответом, словно решая — а надо ли?

— Поняла. — Убрала я руку. — Не моё дело, ясно.

— Да нет, просто смотря о чём спрашиваешь. Основная часть — это памятка из Чечни. Вместо законного дембеля — почти три года в плену. С девяносто восьмого по середину нулевого. Там пытали — секли цепями. И это ещё мягко, могли и руки-ноги наживую пообрубать и собакам скормить. Бывало там и такое, насмотрелся. Просто меня берегли. Боялись, что сдохну ненароком и унесу за собой важную информацию, ради которой меня и взяли. А потом война закончилась, началось новое время. Новый закон, новые порядки. Но меня отпускать не собирались, поэтому попытались перепрятать, и я сбежал по дороге.

— Ничего себе. Прям как в кино. А что за информация такая ценная?

— Не могу разглашать.

— Мм, — слегка сконфуженно кинула я. — Понятно. Но ты и им ничего так и не рассказал? За все три года пыток?

— А я просто не мог, представляешь? Я, перед тем как к ним попасть, угодил под артобстрел, и у меня случилось посттравматическое вымещение памяти. Я начисто забыл два дня до плена. Просто белый лист. А им именно они и были нужны.

— Повезло.

— Думаешь?

— Уверена. Если бы ты рассказал, что им нужно, тебя бы просто убили, разве нет? А так — у тебя был шанс, и ты им воспользовался.

— Так и есть. Хорошо, что понимаешь.

Ещё бы я не понимала. Мой папуля тоже когда-то служил в Чечне, и, хотя вернулся жив-здоров и чётко в дембель, но много чего рассказывал. Ещё тогда, поначалу. Когда нормальный был.

— А те два ты когда вспомнил?

— А, это уже значительно позже. Годы спустя. И то не сам — один доктор Айболит помог.

Я улыбнулась. Его умение вплетать тонкие шутки в тяжёлые разговоры приятно щекотало чувства. Всё казалось и серьёзно, и легко одновременно, и располагало к ещё большей близости. А может, и настойка виновата. Бутылка-то почти пуста.

— А это что? — положила обе ладони на его плечи и завороженно повела по «крокодиловой», но на самом деле живой и тёплой коже.

— Ритуальное шрамирование, знак тотемного покровителя. Настоящий колдун из племени Мурси, между прочим, вырезал. В Африке, недалеко от Южного Судана.

— Ого. Что ты там делал?

— Работал.

Сказано было таким тоном, что яснее ясного — подробностей не будет.

— Ааа… — на мгновенье замешкалась я. — Ну и кто твой тотем?

— Крокодил. Древнейший символ живучести. А также угрюмости и плодовитости. — Полуобернулся: — А что, разве не похож?

Я закусила улыбку и снова, с каким-то другим оттенком восторга повела по узору пальцами.

— А если серьёзно, так ты пытался скрыть старые шрамы?

— Нет, это подарок. И колдун, сделавший его, оказал мне огромную честь, я же белый. Мы по умолчанию считаемся у них недостойными слабаками.

— И за что же тебе такая честь выпала?

— Ну в смысле? — шутливо возмутился Гордеев. — За неземное обаяние конечно!

Понятно. Снова не моего ума дело. Но всё-таки он удивительный! Взрослый, опытный, полный недосказанности и неторопливой внутренней мощи. Человек без суеты и лишних сантиментов, но похоже именно эта скупость на эмоции меня и влекла. Аж дыхание перехватывало трепета — что там, под этой хмурой коростой?

— А это? — указала на круглый, похожий на руну знак возле сгиба локтя. Тоже шрам, скорее даже клеймо. — Тоже памятный подарок? — Хотела коснуться, но Гордеев прикрыл знак рукой.

— У меня ещё от аппендицита есть, пулевое на бедре и слегка погрызенная собаками левая голень. Всё смотреть будешь? — Развернулся. — Тогда, может, хватит про меня? Твоя очередь.

Он сидел, я стояла. Так близко, что колени касались коленей. Взгляд снизу, взгляд сверху, глаза в глаза. Затянувшаяся пауза…

— Ладно… Только не смотри пока.

Он рассмеялся и отвернулся. Я суетливо сняла футболку и, сдёрнув с кровати покрывало, обернулась в него, пропустив под мышками. Стянула с плеча лямку лифчика.

— Можно.

Он повернулся. Помолчал, глядя на меня.

— Ну?

И я опомнилась, что так и прикрываю татуху ладонью. Опустила руку.

— Ну я так и понял, — сощурился, вглядываясь, Гордеев. — Шрам на шраме. Но тот, нижний, это ведь ожог, да? И явно не случайный. Расскажешь?

— Это не так эпично, как у тебя, — нервно стиснула я покрывало. — Даже наоборот — гордиться нечем. У просто у меня отец… Ты говорил, что слышал про него, поэтому должен знать, — он в какой-то момент с криминалом связался. Не знаю, чем конкретно он занимался, но и разборки случались, и местные в посёлке нашу семью тайно ненавидели. И однажды по дороге из школы меня просто похитили. Эти люди хотели отца припугнуть, а может, чего-то от него добиться — я не знаю. Они продержали меня в подвале почти сутки, а потом отпустили, передав отцу послание.

Гордеев бесцеремонно притянул меня к себе и коснулся татухи пальцами. Заскользил, ощупывая. Но так и не понял. Да и не мудрено — кроме маленьких остаточных фрагментов, от «послания» ничего не осталось.

— Что это было?

У меня ком встал поперёк горла. Игнат поднял на меня терпеливый, внимательный взгляд. Не давил, просто ждал. И я, наверное, даже могла бы соскочить с темы… Но нет, не могла. Эта невероятная тяжесть, которую я несла все эти годы в гордом одиночестве, теперь неожиданно могла стать легче. Надо всего лишь рассказать. Всего лишь суметь довериться. Или НЕ довериться, и оставить всё как есть. Но зачем тогда вообще было ввязываться в эту игру?

— Клеймо раскалённой проволокой.

— Что именно?

Отвела взгляд, заливаясь краской.

— Член.

На лице Игната не проскользнуло ни одной эмоции. Только поджал на мгновенье губы.

— И что на это отец?

— Ничего. Он даже моего отсутствия дома не заметил, потому что был в загуле. Мы с мамой в такие дни обычно по своим комнатам сидели.

— А по поводу клейма что?

— Тоже ничего. Я не стала ему показывать, я же не дура. Он бы сбесился и, как обычно, отыгрался на маме. Поэтому я просто скрыла произошедшее от них обоих и всё. Я же сначала надеялась, что ожог заживёт и следов не останется. И только потом, когда корки стали сходить, поняла, что этот след навсегда.

Игнат едва заметно качнул головой, глядя уже даже не на татуху, а куда-то в пространство перед ней. В пространство, которого становилось всё меньше. И это не Гордеев наглел, и не я липла к нему по пьяной лавочке. Просто как-то так само получалось.

— Ещё почти полгода шрам удавалось скрывать, но чем дальше, тем сложнее. Поэтому однажды я просто взяла на кухне тёрку для овощей и…

Он поднял на меня удивлённо-недоверчивый взгляд. Ну да. Я тоже до сих пор не понимаю, как решилась. Скованно улыбнулась:

— Это было спонтанно. Просто критическая точка, после которой плевать на всё.

— Ну да, — осторожно возвращая лямку лифчика на плечо, кивнул Игнат. — Бомбануло и хоть трава не расти. Вполне в твоём духе.

От его прикосновения меня обсыпало мурашками, волоски на руках вздыбились, даже неловко стало. Но так сладко!

— Зато мне сразу же полегчало, — скрывая смущение, выпустила я из-за ушей пряди волос. — Дело ведь не в самом шраме было, а в унижении. Оно жгло гораздо больше, поэтому я его… стёрла. Ну а розу уже потом набила, лет в семнадцать, после того как из дома сбежала. Показалось, что в новой жизни не место старым шрамам.

— Сколько тебе было когда тебя заловили?

— Четырнадцать.

Игнат медленно перевёл взгляд на моё лицо, задержал, пристально и непонятно всматриваясь в глаза. Я сглотнула.

— Они тебя… тронули? — нахмурился он.

Я почти не расслышала, мысли были заняты другим: А что, если коснуться его щеки? Заросшая двухдневной брутальной щетиной, она так и манила провести по ней пальцами… И, может, это я себе придумала, а может, настойка виновата, но мне вдруг показалось, что он тоже не против, чтобы я коснулась. Да, он не делал движений навстречу, не выдавал своего желания ни взглядом, ни дрогнувшим мускулом лица, но это всё равно было как ток по венам — я просто чувствовала, как его близость опаляет и всё тут.

И я коснулась. Боязливо, неловко. Краснея и забывая дышать, но не разрывая взгляда глаза в глаза. Подушечки пальцев приятно кольнуло, и тут же нестерпимо захотелось приложиться всей ладонью, провести по скуле… У меня даже в горле пересохло от этой жажды, а Игнат по-прежнему не двигался. Он словно просто наблюдал что дальше. Или давал мне возможность самой принять решение.

И тогда я просто склонилась и коснулась его губ своими.

Они пахли настойкой, и я наконец узнала этот смолянистый аромат — прополис. Он раскрылся на его коже дымным, обволакивающим теплом и сладостью. Его хотелось больше и глубже, смелее и дольше. Ещё и ещё. Но это был мой первый в жизни поцелуй, и я не знала, что делать дальше, а Игнат по-прежнему не двигался.

Снова скованно шевельнула губами, чувствуя, как задрожал подбородок. Так вдруг стыдно стало. Ну что за идиотка! Ну он же изначально затеял всё это для чтобы проверить, какая я дура, когда пьяная, и даже не скрывал этого. Он же…

Он чуть повёл головой, и его умелые губы смяли мои: плотно и неторопливо, но так страстно! Языком по зубам, по языку, в рот. Настойчиво, глубоко, откровенно. Потянул меня на себя, зарываясь пальцами в волосы, усаживая к себе на колени, стягивая с плеч лямки лифчика…

Трепыхнулась, ударяя по швабре, дверная ручка, и в дверь тут же требовательно постучали. Я замерла, испуганно вцепившись в покрывало на груди.

— Бутылку убери, — спокойно скомандовал Гордеев. — И ложись.

Я стремительно исполнила, а он, на ходу натягивая футболку, выключил в палате свет и открыл дверь.

— Добрый вечер, Олег Владимирович! Да, спим уже… — и вышел в коридор.

Я замерла, понимая какой это попадос! И что, как бы Игнат не контролировал себя, он только что выпил не меньше полбутылки, и доктор полюбому это заметит. И несмотря на то, что палата блатная, всё равно как-то неловко…

Но чем дальше, тем сильнее меня накрывало совсем другим пониманием — причём тут, вообще, доктор, если мы с Гордеевым только что… ЦЕЛОВАЛИСЬ!

Божечки, что со мной творилось! Он же сейчас вернётся и… И что? Как мы продолжим? Кто сделает первый шаг? Чем всё закончится?

Тело горело желанием. Нет, не так — оно пылало жаждой! Как и в случае с этим первым поцелуем, я понятия не имела что дальше, за первым объятием и ползущей по оголённому телу мужской рукой, но была готова узнать прямо сейчас!

Суетливо сняла и сунула под подушку лифчик и леггинсы, и осталась в одних трусиках. Он взрослый и опытный, он поймёт, что это значит! Зажмурилась, унимая волнение. А может, и трусики снять? Хотя нет, как-то это совсем уж…

Игнат вернулся минут через десять.

— Всё, договорился, завтра тебя выписывают. Дальше будешь вытягиваться в гостинице.

Зашуршал, раздеваясь, одеждой. Я задохнулась от страха и волнения… Но скрипнули пружины соседней кровати, и Гордеев зевнул:

— А теперь спим. Поздно уже.

Кажется, прошло полночи, а я всё лежала, боясь шелохнуться и ожидая, что вот сейчас он придёт ко мне. Но он не шёл. Думала, не пойти ли самой, но отчётливо понимала, что нет. Не такая уж я и пьяная.

А дальше — стыд и сожаление что нельзя отмотать назад и поступить по-другому. И мазохистское желание немедленно стребовать с Гордеева ответ — что вообще происходит-то? И горькое понимание, что и так прекрасно всё понимаю. Ничего не происходит. Просто выпили, пошалили и разошлись по коечкам — вот и весь пионерлагерь.