Глава 17

На следующий день опять много мотались. Я следовала за Коломойцем очень исполнительным, но по большому счёту бесполезным хвостиком, просто тупо проставляя галочки в его электронном ежедневнике или вежливо улыбаясь каким-то людям, по всей вероятности его партнёрам.

С Гордеевым тоже вела себя паинькой — послушной и ответственной. Смиренно испрашивала у него бессмысленного одобрения для каждой изменённой буковки в графике большого босса и не искала больше повода покапризничать, доказывая что-то личное.

А всё потому, что минувшей бессонной ночью до меня, наконец, дошло главное — моей должности в этой конторе, похоже, просто не существует. Не удивлюсь даже, что и предыдущий помощник «пропал» именно потому, что его просто сократили за ненадобностью. И теперь я здесь только потому, что Гордееву нужно было как-то устроить мне выплату кругленькой суммы. И не удивительно, что Сергей заподозрил нас с ним в связи — уж не знаю, как обосновал ему необходимость во мне Гордеев, но самому Коломойцу, похоже, не особо-то и нужна подобного рода помощница.

Словом, я прижухла и просто старалась оправдать оказанное мне доверие. А вот мысли были заняты Веркой — нужно было как можно скорее добраться до отделения и вызволить её. Но пока не получалось.

День прошёл в разъездах, а ночью снова был клуб. Загородный. И среди тех, с кем на этот раз культурно зависал Коломоец, я узнала парочку его «дневных» партнёров. Неприступно-деловые при свете дня, ночью они словно скинули заколдованную шкурку, превратившись в прожигателей жизни. Пили без меры, курили траву, сорили деньгами, забористо пошлили и словно товар на витрине капризно перебирали подъезжающих эскортниц. Ни о каких деловых разговорах речи, естественно, не шло, но хотя сегодня я и не отсиживалась в баре, а по указанию Гордеева находилась непосредственно при Коломойце, дурацких вопросов типа «ну и зачем я здесь» у меня больше не возникало. Ни за чем. Просто, потому что.

Этой ночью мне щедро наливали, а я улыбалась, чокалась и просто макала в вино губы. По инструкции. Мне загадочно предлагали прогуляться по территории клуба, «показать, что тут к чему» — а я снова макала губы в вино и улыбалась, ни на шаг не отходя от Коломойца. А когда градус веселья достиг максимума, и какой-то пьяный чёрт распустил руки, потянув меня к себе на колени, Сергей просто хозяйски положил ладонь на моё бедро, и все вопросы сразу отпали. Даже несмотря на то, что сам он в этот момент, казалось, был поглощён виснущей на него девицей.

Во всей этой кутерьме я то и дело искала взглядом незримо присутствующего на периферии Гордеева, но, когда наши взгляды неожиданно встречались — тут же отводила глаза и не показывала ни усталости, ни тайной радости от того, что он тоже на меня поглядывает. Он просто был рядом, и это успокаивало.

Из клуба мы уехали задолго до рассвета. В машине вдруг оказалось, что Коломоец поддатый, но вовсе не пьяный, хотя в клубе мне казалось, что он прям готов. Они с Игнатом даже обсудили планы на завтра — коротко, понимая друг друга буквально с полуслова. Я из этих недоразговоров поняла только, что спим до обеда, а потом всё начинается сначала, включая и предстоящий ночной досуг.

Когда разговоры затихли, и Игнат, сосредоточившись на дороге, включил радио, Сергей двинулся ко мне, накрыл коленку ладонью:

— Устала?

Я кивнула и, отодвинувшись от него подальше и устроившись в углу между спинкой сиденья и дверью, сделала вид, что засыпаю. Правда, теперь я не видела в зеркале заднего вида Гордеева, но зато и Сергей, немного помедлив, всё-таки вернулся на своё место.

В лифте все тоже молчали, и я снова делала вид, что сплю на ходу. Но очутившись в номере, заметалась. На столике, словно на что-то намекая, по-прежнему стояла бутылка вина и бокалы…

А что, если и правда нанести Гордееву ответный визит? Просто вежливость. Просто поблагодарить за помощь и извиниться за дерзость?

Но стоило только подумать об этом, как сердце начинало выпрыгивать. Он ведь может понять неверно. И один раз он уже замял мою случайную дурость, сделав вид что не было никакого поцелуя, а теперь это будет очевидная назойливость. Я ведь, и сама терпеть не могла идиоток без ума и гордости. Нет уж, лучше обойтись без благодарностей, чем потом не сметь поднять на него глаза от стыда. Нам ведь ещё целых три недели вместе работать.

Всего три.

Несмотря на накопившуюся усталость, спать до обеда мне не дало чувство долга — Верка ждала помощи. Уже в восемь я была на ногах, а в половине девятого стояла в холле. Немного смущало, что Гордеев может ещё спать, но у меня-то времени было в обрез, поэтому и рискнула.

— Да! — тут же крикнул в ответ на моё робкое постукивание Игнат.

Я вошла и застыла на пороге гостиной — одетый в одни только спортивные штаны и босой, Игнат шумно пыхтел от натуги, выжимая над головой гирю, опуская её, перекидывая в другую руку и повторяя так раз за разом, без остановки.

Это было чертовски красиво! А ведь я на него даже не смотрела — как отвела взгляд в первое же мгновение, так и стояла теперь, не смея шелохнуться. Но всё равно чувствовала его сумасшедшее, на грани возможного напряжение. С каждым разом его движения становились всё медленнее, из груди теперь уже вырываться натужный рык, но он всё жал и жал… И наконец, опустив гирю и часто дыша, упёрся руками в колени.

— Я, наверное, попозже зайду, — зачарованно промямлила я.

— Погоди…

Мощно выдохнул и выпрямился. Я не удержалась, всё-таки скользнула по нему взглядом: залитое по́том, всё ещё пунцовое от усилий лицо, крепкий, не глупо раскачанный для картинки, но скульптурный, полный неподдельной силы торс. Ходящая ходуном широкая грудь и напряжённо поджатый на выдохах рельефный, с полным набором «кубиков» живот. Влажно закурчавившаяся, убегающая под низко спущенную резинку штанов дорожка волос от пупка и выпуклая паховая венка… Поняла вдруг, что пялюсь. Вспыхнув, попятилась.

— Нет, я, лучше, позже!

— Да стой, ты! — прикрикнул вслед Игнат. — Дуй, давай, вниз, в ресторан. Я сейчас обмоюсь и тоже подойду. Позавтракаем и сразу поедем, времени в обрез будет.

— В смысле… Куда поедем?

— Подружку твою спасать, куда ещё. Или ты передумала?

Будь моя воля, я бы на шею ему кинулась! Но в реале только ещё больше смутилась и, угукнув, побежала выполнять.

После завтрака мы действительно сразу уехали. Игнат был одет свободно, по-спортивному, и это само по себе создавало неожиданно лёгкое настроение: вроде того, как на каникулах в школу заходишь — а там учителя на расслабоне «по гражданке» ходят. А если учесть мою дикую радость от того, что я наконец-то сделала то, что обещала Верке — то мне и вовсе казалось, что я слегка пьяная. Пёрла эйфория. Хотелось болтать, шутить, и даже кокетничать. Но я честно держала себя в руках и просто молчала, глядя в окно.

Перед глазами упорно стояла картина: Игнат ест стейк. Со смаком и огромным аппетитом, уверенно орудуя ножом и вилкой. В то время, как я ковыряла свои сырнички с джемом и, украдкой наблюдая за его руками и выражением абсолютного кайфа на лице, понимала, что это уже ненормально. Ну не может так торкать вид мужика, пожирающего мясо! Но он торкал. До кома в горле и томления внизу живота. Мужчина, который знает чего хочет и, уверенно получая это, не скрывает удовольствия… Может, я, конечно, озабоченная идиотка — но разве это не сексуально?

В таких мыслях добралась наконец до города. К отделению полиции подходила с замирающим сердцем, ничего вокруг не видя и не слыша от волнения. Но вот Ларису засекла безошибочно, даже несмотря на то, что сегодня она была без своей алой помады и яркого макияжа, и это поразительно меняло её лицо, делая его практически неузнаваемым. Зато собеседник её был всё таким же — рыжеватым, низкорослым и настолько никаким, что я бы его точно никогда не запомнила, если бы он не был тем самым мужиком, который следил за мной после заварушки с Гордеевым.

Замедлила шаг… Но, опомнившись, поспешила укрыться за рекламной тумбой. И, наблюдая оттуда за ничего не подозревающей парочкой, всё больше убеждалась, что они хорошо знакомы и видятся явно не впервые. А ещё, только теперь, имея возможность как следует рассмотреть, я поняла, наконец, кого мне с самого начала напомнил этот мужик — того типа на остановке, который спрашивал, не пробегал ли здесь большой и бритый… Гордеев. И который, судя по всему, стрелял в нас пару минут спустя. И чем больше я на него сейчас смотрела, тем больше убеждалась — он не просто напоминает. Это он и есть! Он стрелял в Игната, он следил за мной потом. И вот теперь он мирно беседует с Лариской.

А она, между тем, затоптав окурок, опустила на глаза тёмные очки. Мужик ещё что-то сказал, она кивнула, и они разошлись в разные стороны.

Я проводила взглядом её затянутую джинсиками, обидно притягательную задницу. Ну и что теперь? В груди клокотало, и, если честно, это было злорадство. Меня так им захлестнуло! От предвкушения того, как выложу Гордееву увиденное аж под коленками зачесалось!

В этом нетерпении я и заявилась в Отделение. Там спросила кого нужно, мне сказали куда пройти. Я прошла, подождала минут двадцать… А когда пришёл совсем не тот человек — растерялась. Он же, открывая передо мной дверь кабинета, одобряюще кивнул:

— Проходите.

— Я… Извините, тут какая-то ошибка, мне именно Васильев нужен!

— Проходите! — тоном, не терпящим возражений, рявкнул он, и я обречённо вошла.

— Нет, всё-таки вы меня не так поняли! — обмирая от дурного предчувствия, внутренне заметалась я. — Мне по личному вопросу. Прям совсем по личному, это не имеет отношения к полиции.

— Васильев загремел в больницу, сейчас я за него. Абсолютно по всем, — мужчина многозначительно дёрнул бровями, — вопросам.

Долгая мучительная пауза, и он нахмурился.

— В молчанку играть будем, или дела решать?

— Какие дела?

— Ты мне мозг не выноси, Гончарова! Твоя Кравченко и так нормально уже вынесла.

— А… — услышав наши с Веркой фамилии, с облегчением выдохнула я. — Поняла. — Суетливо зарылась в сумочку, вынула конверт. — Вот, как договаривались.

Он прошёл вглубь кабинета, не вынимая из конверта пересчитал купюры.

— Почему так мало?

— Как мало? — похолодела я.

— Как минимум в два раза.

— Но Васильев… Он сказал, можно столько, только тогда и времени в два раза меньше…

— Понятно, — недовольно скривился человек и сунул конверт в сейф. — Ну что ж, обстоятельства изменились. Это будет аванс, а у тебя, так и быть, ещё месяц на сбор оставшейся сотни…

Пока я выбегала из Отделения — держалась, но стоило только оказаться на улице, как разревелась. Разрывало от злости и беспомощности! Поубивала бы всех, вот честно!

Взяла себя в руки и, утерев слёзы, твёрдо решила, что буду сильной. Под вопросительным взглядом Гордеева молча залезла на переднее пассажирское и, гордо сцепив руки на груди… снова заревела.

— Что-то пошло не так? — спокойно уточнил он.

Я промолчала, задыхаясь от всхлипов.

— Ну понятно. Чего и следовало ожидать.

И тут меня ка-а-а-к прорвало! Я орала, обвиняла его во всех смертных грехах и посылала к чёрту. Тут собралось всё: и что это он втянул меня в это дерьмо, и что если бы не его долбанное заступничество — то и у Верки не возникло бы проблем с Толиком, и моя непонятная работа, на которой я чувствую себя шалавой, и, естественно, сам Гордеев — бесчувственный, не видящий дальше своего носа гад.

Прооравшись, отвернулась к окну. Гордеев невозмутимо молчал, я чувствовала себя истеричкой. Виновато вздохнула.

— Ладно, извини. Меня просто накрыло.

Он не ответил.

— Я вообще-то извинилась!

Не ответил.

— Ты не слышишь?! — Стремительно накатила новая волна обиды и жалости к себе. — Я вообще-то… — замахнулась, но Игнат перехватил мою руку. Стиснул запястье до отрезвляющей боли.

— Я, кажется, предупреждал на счёт обратки? — Ещё немного подержал и отпустил. — А если злость девать некуда — могу наручники надеть, и ломай тогда сколько влезет.

— Извини, — совсем уж потеряно буркнула я. — Правда, извини. Просто… Если честно — убивать хочется.

Он кивнул.

— Понимаю. Поэтому просто потерпи немного.

— Куда мы едем?

— Приедем, узнаешь.

Приехали в степь, к полуразваленной кирпичной постройке, вроде старого совхозного коровника. Вокруг всё изрыто какими-то окопами и траншеями. Местами огромными кучами навалены автомобильные покрышки, и стоят сколоченные из досок щиты. И всё это щедро заляпано брызгами яркой краски.

— Что это?

— Локация для пейнтбола и нелегальное стрельбище. Иди сюда, — потащил меня за собой на заднюю окраину объекта. Там, среди ковыля и цветущих трав, стояли мишени в форме человеческих силуэтов. — Видишь вон того, с краю?

— Ну?

— Это я. Ну или кого ты там убить хочешь. А это… — вытянул из подмышечной кобуры пистолет.

— Я знаю, что это! — перебила я. — И умею.

Ствол лёг в руку волнующей тёплой тяжестью — до того знакомо и привычно, что в голове, словно наяву, тут же зазвучал голос отца: «Это как велосипед. Разучиться невозможно»

Защемило в сердце, но я лишь поджала губы и, заученным движением передёрнув затвор, твёрдо поймала в прицел точку на груди мишени.

Но нахлынули вдруг остальные воспоминания детства — запахами, звуками, ощущениями, а также страхом, болью, тоской и обидой. И глаза резануло слезами, сбилось дыхание…

— Не тяни, — приказал из-за спины Гордеев. — Пусть злость работает на тебя.

— Не лезь под руку! — огрызнулась я… и заревела.

Игнат забрал пистолет и, слегка замешкавшись, всё же обнял меня. Уткнув лицом в свою грудь, грубовато, чисто по-мужски, похлопал по спине:

— Ну всё, всё… Ну…

Но я всё ревела, и постукивания постепенно превратились в поглаживания, а понукания в невнятное бормотание. А я жалась к нему в ответ, пропадая в нём, утопая. Ощущая под ладонями неповторимую фактуру отпечатанной на его спине боли. Нечеловеческой, но сделавшей его тем, кто он есть. Таким, какой он есть. Единственным таким.

Подняла лицо утыкаясь носом в его подбородок. Плевать на всё, вот правда! Так к нему тянет, что нет сил противиться… Игнат тоже замер, глядя в мои глаза так близко, что дыхания смешались, став одним на двоих… И вдруг, резко отвернувшись, вскинул руку с пистолетом.

— Давай так — я делаю это за тебя, а ты успокаиваешься. Идёт?

Я разочарованно кивнула.

— Отлично. Ну и кто у нас обидчик?

Не хотела говорить это вслух. Не была готова. Но в то же время, когда, если не сейчас, и кому, если не ему?

— Слав, — коротко прижал он меня к себе, — чтобы сработало, ты должна точно понимать кто это.

— Отец.

Игнат метнул на меня удивлённый взгляд и тут же, не дрогнув, вогнал в грудь мишени всю обойму.