Глава 19

Мои боссы уехали куда-то ещё утром, а я, получается, снова оказалась им не нужна. Мне даже распоряжение сидеть в офисе передала Таня, а не Гордеев лично. Но ближе к вечеру я неожиданно получила от него сообщение: «Зайди в номер 416. Сейчас»

Дверь мне открыл незнакомый мужчина. Увидев его, я глупо замерла на пороге — мало того, что это был не Гордеев, так ещё и выглядел он как самый настоящий доктор Айболит. Ну разве что без белого халата и колпака, но в остальном — и седая бородка клинышком, и круглые очки и даже обрамлённая непослушными вихрами лысина на макушке — всё в точку!

— А, Зореслава, — улыбнулся он, — быстро вы. Проходите!

Я немного замялась, но послушалась. Айболит вызывал доверие с первого взгляда.

— Будем знакомы. Меня зовут Иван Иванович, я в некотором смысле эм-м… коллега Игната Гордеева. Да вы проходите, проходите!

Я вошла, осмотрелась: действительно, как и говорила Нина, обычный двухкомнатный номер повышенной комфортности. С большим телеком и выходом на лоджию. Ничего особенного.

— Это я отправил вам сообщение, — показал мне Иван Иванович телефон Игната. — Надеюсь, вы не обидитесь?

Смотрел поверх очков и улыбался. Взгляд такой мягкий, тёплый, как и положено доброму доктору Айболиту, но у меня аж где-то между лопаток зачесалось от того, насколько глубоко он проникал. Насквозь. При этом, как ни странно, дискомфорта это не вызывало, даже наоборот — ещё большее расположение и потребность довериться.

— Это очень хорошо, что вы пришли так скоро! Мне нужна ваша помощь, а Игнат сказал, что в случае чего вам можно довериться.

Я смущённо улыбнулась:

— Ну не знаю… Постараюсь.

— Дело в том, что Игнат периодически проходит эм-м… разного рода тестирования. По работе, понимаете? И от вас не потребуется ничего особенного, кроме того, что нужно будет сохранить происходящее в строгой тайне.

Я с готовностью закивала:

— Да, конечно! Я никому не расскажу!

— Прекрасно! Теперь я вижу, что он не зря вам доверяет. Кстати, он там, — Айболит кивнул на закрытую дверь спальни. — И он… в не вполне вменяемом состоянии.

Встретились взглядами. Тревожно кольнуло в груди.

— Не надо бояться, — тут же успокоил он меня, словно эта тревога вспыхнула над моей головой сигнальной лампочкой, — ему ничего не угрожает. — Пауза, пытливый взгляд. — Вы знаете, что такое амитал-натрий?

Я заторможенно мотнула головой, но что-то подсказывало, что ничего хорошего.

— Так называемая «сыворотка правды». Препарат, которым развязывают язык киношным шпионам. И не только киношным.

Я кивнула, хотя всё равно ничего не поняла.

— Игнат периодически тестируется на устойчивость к подобного рода веществам. Для этого есть контрольный список вопросов, которые просто нужно задать и зафиксировать его ответы и реакции. Процедура недолгая, но крайне важная, а я, как назло, разбил единственную ампулу антидота. Мне нужно срочно за ним съездить, но тогда время будет упущено. И раз уж основной препарат уже введён и даже начал действовать — может, я отлучусь, а эти вопросы зададите Игнату вы?

— Ну… Если вы считаете, что я смогу, то да, конечно.

— Уверен, что сможете. Пойдёмте со мной.

Игнат лежал на кровати, закинув руки за голову и, кажется, дремал, но увидев нас оживился:

— О-о-о, какие люди! Добрый доктор Айболит и девочка-припевочка!

Я замерла на пороге. Показалось, Гордеев либо пьян, либо слегка обдолбан. Айболит мягко подпихнул меня в спину:

— Не бойтесь, он не впервые проходит эту процедуру. К тому же, приняты меры безопасности.

И только сейчас я заметила, что одна рука Гордеева пристёгнута к спинке кровати наручниками. Но это не только не прибавило мне оптимизма, но даже наоборот — окончательно повергло в шок.

— Вы сядете вот здесь, — указал Айболит на стул у кровати, — и не спеша, последовательно зададите ему эти вопросы. — Протянул распечатку. — Напротив каждого знаком плюса или минуса зафиксируете реакцию: возбуждённая или пассивная. И коротко запишете ответ. Вопросы специально составлены так, чтобы можно было ограничиться «Да» или «Нет», однако будьте готовы, к тому, что Игнат захочет поболтать. Недаром этот препарат называют ещё «болтунчиком». Но вам важно уловить лишь суть — да или нет. Это не сложно, ведь правда?

Пока он говорил, Игнат наблюдал за мной. И, несмотря на видимую расслабленность, в его взгляде словно проскальзывало что-то хищное. Я скованно кивнула. Отчего-то было сильно не по себе.

— Отлично, приступайте, — удовлетворённо развёл руками Айболит. — Я вернусь быстро, максимум через полчаса. Ах вот ещё что! Ничему не удивляйтесь. Игнат себя не контролирует, а когда всё закончится — даже не вспомнит что здесь было. Поэтому и вы постарайтесь отнестись к его поведению с пониманием. Даже если оно вас сильно удивит.

— Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет, — затянул вдруг Гордеев. — Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет…

Я бросила растерянный взгляд на Айболита, но он лишь пожал плечами и, закрыв за собой дверь, оставил нас с Гордеевым наедине.

— …Умрёшь — начнёшь опять сначала, и повториться всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь[8]…

Он повторял это снова и снова. Раз за разом. На десятый, а то и пятнадцатый, я не выдержала:

— Ты серьёзно думаешь, что я хоть на секунду тебе поверила?

Он замолчал посреди фразы… но тут же продолжил:

— …Бессмысленный и тусклый свет…

Это походило на издевательство.

— Игнат, перестань! Мне твоей тибетской настойки вот так хватило! — чиркнула я пальцем по шее. — Больше не поведусь, даже не надейся!

И он вдруг рассмеялся. Сел, скрестив ноги по-турецки, досадливо подёргал пристёгнутой к кровати рукой. Рукава рубашки закатаны до локтей, ворот расстёгнут до середины груди, шея и виски влажно отсвечивают испариной. Взгляд слегка заторможенный, с поволокой. И если он и ломал комедию, то делал это мастерски — создавалось полное ощущение, что с ним действительно что-то не то. Однако он и тогда в больнице был вполне убедителен, так что верить не стоило.

— Ох уж эта настойка! — наконец просмеялся он. — Хочешь поговорить об этом?

Голос его был непривычно хриплым и низким, словно звучал из самой груди. И это завораживало. Как и, совсем уж неожиданно, притягивали взгляд его босые, по-мужски красивые ступни. К ним даже хотелось прикоснуться. Ну, типа, пощекотать, что ли… Поймав себя на этой мысли, поспешно отвернулась.

— Нет, не хочу!

— Хо-о-о-чешь, — хитро сощурился он. — Как и напиться тогда хотела. Сама. Да-да-да, девочка моя, сама хотела… — Речь слегка несвязанная и неповоротлив язык. Голова так и норовит клюнуть носом. — Иди сюда, — похлопал свободной рукой по кровати. — Иди, не бойся. Не съем. Хотя… Не обещаю. Может и съём. Или хотя бы покусаю, это точно.

А я смотрела на него в полной растерянности и не понимала — это всё по правде, или просто очередная глубокомысленная воспиталочка?

— Ну давай, Славка! Кончай ломаться, хочешь ведь. Я же не слепой, все твои финты насквозь вижу.

— Да пошёл ты! — вспыхнула я и выскочила из комнаты. И уже через мгновенье услышала оттуда безразличное:

— Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…

Входная дверь номера оказалась заперта снаружи. Я растерянно сползла по ней на корточки. Театр абсурда какой-то! Но что, если это не розыгрыш? Если это действительно какая-то важная процедура, и я только зря трачу ценное время?

А если нет?

А если да?

Прислушиваясь к доносящимся из спальни надоедливым строкам, прошлась по комнате. Ладно, допустим, Гордеев страдает какой-то очередной хернёй — но тогда это значит лишь, что он снова проверяет мою реакцию, так? Допустим. И тогда выходит, что я снова веду себя как дурочка вместо того, чтобы просто выполнить поставленную задачу. Ну а если происходящее не провокация, то я и вовсе дура вдвойне, потому что время идёт, а ни одного вопроса ещё так и не задано.

Вернулась. Постаралась абстрагироваться от неотступно следующего за мной, странно волнующего кровь взгляда Гордеева. Аж мурашки от него бежали и томительно тяжелел низ живота. Но не на ту напал! Ещё посмотрим, кто кого!

— Готов?

— Ночь, улица, фонарь, аптека…

— Аптека, аптека, — кивнула я. — Итак, вопрос номер один: твоё имя Гордеев Игнат? — Занесла ручку, готовясь без промедления поставить плюсик…

— Нет.

Замерла.

— В смысле? Как нет?

— Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет!..

— Ладно. Нет, так нет! Хоть Вася Пупкин, меня это вообще не касается, — резко черканула я в нужной клеточке жирный «минус» — Второй вопрос: тебе сорок лет?

— Гордей Игнатов.

— Чего?

— Имя моё. Но это страшный секрет.

— Серьёзно, что ли?

— Умрёшь — начнёшь опять сначала. И повториться все, как встарь…

— Да блин! Скажи честно, ты издеваешься или это всё по-настоящему?

— …Ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь!

— Ффф… — окончательно разозлилась я. — Ладно, едем дальше. Повторяю вопрос: тебе сорок?

Но дальше поехать не получилось, потому что Игнат либо читал этот долбанный стишок, либо болтал о чём хочет, кроме того, что нужно мне. И свернуть его обратно на опросник не удавалось, хотя, как ни странно, в целом происходящее чертовски увлекало! Это было даже чем-то похоже на ту нашу больничную игру в вопрос-ответ, но только тогда тупила я, а сейчас заметно проседал Гордеев.

Сомнений не осталось — он действительно в неадеквате, причём с каждой минутой всё сильнее. Что происходило в его обычно ясной, холодной голове в эти минуты? Я не знала. Но была уверена почти наверняка в том, что не справилась с заданием Айболита.

Вопросы теста действительно были простые, но я запуталась. Где реакция минус, где плюс? Какой ответ с утвердительным контекстом, какой нет? Я заполняла лист едва ли не наугад, скорее додумывая нужный ответ, чем распознавая его в словах Гордеева.

Кроме того, я сильно отвлекалась на него самого. Он был неадеквашка, но такой милый! Особенно, когда начинал пошлить. А делал он это часто и всё откровеннее. И как классно у него это получалось! С каким щекотливым смаком и юмором! Мне словно неожиданно показали оборотную сторону луны — живого, вполне себе неидеального Гордеева. Вернее… идеального!

Всё чаще проскакивали шальные мыслишки — а что, если… Я ведь могла выпытать у него сейчас что угодно. Подумать только — что угодно! У Гордеева! И даже если не получу ответ — он всё равно не вспомнит и того, что был вопрос!

Отложила лист с вопросами и пересела на край кровати. Гордеев заторможенно вздёрнул бровь.

— А-а-а, всё-таки решила мною воспользоваться? А я не дамся. Я буду кричать! — и вдруг действительно заорал: — Помогите! Люди, помогите!

Я рассмеялась. Боже, ну какой же он милый… дурак! Шлёпнула его по голени:

— Ну хватит! Кому ты нужен, пользоваться тобой, неадекват! Просто скажи, для чего ты снимаешь этот номер?

И вот тут-то я, кажется, наконец взломала его операционку — он заторможенно моргнул, мотнул головой… И подвис. Как же не вовремя!

— Аллё, гараж! — пихнула я его в плечо. — Ты водишь сюда женщин?

— Каких ещё на хер женщин, Слав? — неожиданно зло прорычал он. — Я работаю сутками напролёт!

— Ну поэтому и номер под боком, чтобы далеко не ходить, так ведь?

Он рассмеялся и, медленно завалившись на спину, затянул вдруг, с выражением прирождённого чтеца:

— Мне бы женщину — белую, белую! А впрочем, какая разница? Я прижал бы её силой к дереву, и в задницу, в задницу, в…[9] — И замолчал вдруг.

Я посидела минутку, ожидая подвоха, но ничего не случилось.

— Игнат? Эй…

Несмело коснулась его колена.

— Э-эй…

Но он спал. Просто спал!

Осторожно подползла чуть ближе, замерла, с затаённым восторгом разглядывая его лицо, жилистую руку в кольце наручника, мерно поднимающуюся, крепкую грудь и широко раскинутые босые ноги…

Боже, как же меня к нему влекло! Как же торкало!

— Игнат, ты спишь?

Подползла ещё ближе. Теперь я могла даже рассмотреть морщинки в углах его глаз и пульсирующую жилку сонной артерии на запрокинутой шее. Слышать едва уловимое дыхание. Чувствовать сумасшедший, лишающий последних мозгов запах его тела — жаркий, терпкий. Мужской.

Приподнялась над ним на локте:

— Эй…

Ноль реакции, даже глаза под веками не бегают. Его просто вырубило. Полный аут.

И я не сдержалась, осторожно повела носом по его щеке… Тёплая, колючая. Нереальная! Обняла его, утыкаясь лицом в шею, устроила голову на плече. Такой сильный и близкий. Обняла ещё крепче, блаженно зажмурилась — как будто всё по-настоящему, и он мой. Только мой!

Приподняла голову, замерев в последней попытке сохранить разум. Всматриваясь в его лицо, обмирая от запретности и безнаказанности того, что делаю… И не устояла. Прильнула губами к губам.

Тёплые, крепкие, вкусные. Целовала их до головокружения и не могла остановиться.

Ой, ду-у-ура… Ну, дура… Но, если бы он только знал, сколько во мне нежности — для него одного! Как бы я его любила, как зацеловывала бы… С каким благоговением ловила бы каждое его слово и доверяясь ему без остатка! Это бескрайнее чувство распирало меня, требовало выхода, но всё, что я могла — лишь целовать украдкой его безответные губы, и фантазировать, что имею на это полное право…

И я настолько провалилась в этот омут, что пропустила возвращение Айболита. А когда до разомлевшего сознания наконец дошло — доктор уже поворачивал ручку!

В последний момент успела отлететь на свой стул и принять будто бы небрежную, нога на ногу, позу. Пригладила волосы.

— А вот и я, — показался на пороге Айболит. — Как тут у нас?

— Отлично! — с готовностью соврала я и, вспомнив, что опросник давно лежит где-то там, подскочила, схватила его с тумбы и сунула доку в руки: — Вот! Вроде всё, как вы и просили.

— Проблем не возникло? — с интересом глянул он на бесчувственного Гордеева.

— Что вы! Всё как по маслу.

— Давно он отключился?

— Ну… Не то, чтобы очень. Можно я теперь пойду? Мне ещё по делам надо.

— Да, конечно. Огромное вам спасибо! — слегка поклонился Иван Иванович, выпуская меня из комнаты, но задержал вопросом в спину: — А вы-то как? Не сильно это вас напрягло? Не испугало? Или, может, удивило?

— Он почти всё время читал стихи. Вернее один, по кругу. Это нормально?

— Это блок.

— Да, я знаю. Мы его в школе учили.

Айболит улыбнулся.

— Я имею в виду не поэта Блока, а блокировку коммуникаций. Наработанную годами тренировок защиту от взлома сознания. Как если бы на компьютере на любой ваш запрос выскакивало окошко «доступ запрещён, введите пароль» Так иногда раздражает! Компьютер, я имею в виду. Ну а в случае с Игнатом это как раз нормально. Это значит, что его системы работали в штатном режиме даже в состоянии медикаментозного снятия всех ограничений. В этом и суть данной проверки. А вот то, что он уже спит — это странно.

— Почему? — испуганно обмерла я.

— Ну… если, опять же, выражаться языком техническим, то это похоже на перегрузку. Как если бы система отключилась чтобы не сгореть — этакий защитный механизм психики. Но в данном случае это не типично для Игната. Его обычно наоборот отбрасывает в гиперактивность, поэтому приходится не только ограничивать его перемещение, но ещё и седатировать в конце сессии, а тут… Скажите, перед тем как отключиться, он не говорил что-то неожиданное? Что-то другое? Или, может, как-то по-особенному себя вёл?

— Нет, — севшим голосом соврала я. — Как всегда стишок читал.

— Тот же самый?

— Да. Про… — «Про белую-белую женщину, которую он бы в задницу…» Почувствовала, как разгораются щёки, попятилась. — Про аптеку.

— Хм-м, это странно. Но ладно, буду разбираться, а вам, Зореслава, огромное спасибо.

— До свидания…

От волнения дошла аж до конца улицы, прежде чем поняла, что выскочила из отеля, но даже не знаю, куда направляюсь. Медленно побрела обратно.

Может, зря я соврала и надо было сказать Айболиту правду? Решила, что так и сделаю. Но стоило мне войти в холл, как ноги сами потащили к персональному лифту. Нет, ну его на фиг! Вот как случилось, так и случилось! Дальше сами, ребят! Без меня.

На нашем этаже было тихо. Замерла возле своего номера.

…Нет, нет, Слав, давай без этого!

Прислушалась. Ничего.

…Гордеев в таком ауте, что навряд ли очнётся в ближайшие полчаса. Хорошо, если хотя бы к утру! Ну и я же не собираюсь ничего брать. Я просто посмотрю…

Кляла себя на все лады, но на шалость тянуло гораздо сильнее. Может, так на меня подействовали мои секретные поцелуи, а может неожиданно вскрылись мои тёмные стороны? Но тогда я очень, очень плохая девочка! Однако, Гордеев-то об этом не узнает…

Для начала постучала к Сергею. Если он на месте — спрошу какие планы на вечер, могу ли быть свободна. Ну а если нет…

Его не оказалось. И вот уж кого нужно было успокаивать после этой «чудо-сессии» — так это меня! И для надёжности пристегнуть наручниками, ага.

Словом, я пролезла весь номер Игната, но так и не нашла ничего интересного. Ни плёточек, ни кляпов, ни порно-журнальчиков, ни ещё чего-нибудь запретного. Гиря, набор кистевых эспандеров, идеальный порядок в одёжном шкафу — это был тот самый холодный, идеальный эталон бревна Гордеев, каким видел его весь белый свет.

Но в груди у меня зудело — нет, что-то здесь есть! Что-то точно есть!

В детстве, когда ещё жили в военном городке и не отличались особым достатком, родители, бывало, прятали от меня новогодние подарки, которые им выдавали на работе заранее. Но я всё равно их всегда находила. Просто чувствовала, что они есть, и где могут лежать.

Вот и сейчас внутренний голос привёл меня в душевую. Он аж нутро крутил предвкушением! Номер Гордеева был такой же, как у меня, но в зеркальном отражении. Ну и где бы я сама устроила заначку?

Взгляд сам собою пополз к вентиляции на потолке. Ну нет. Банально. Слишком очевидно!

Однако, поднявшись на притащенный из комнаты стул и посветив сквозь решётку вытяжки фонариком телефона, я действительно обнаружила что-то, тетрадь или книгу — отсюда сложно было понять. Я видела только маленькие фрагменты обложки, на которой от руки, чётким почерком было выведено что-то вроде «Дневник чего-то там» Впрочем, поручиться я могла бы только за слово «дневник», а остальное больше напоминало просто какую-то аббревиатуру.

У-у-ух, какой меня охватил ажиотаж! И страх. Так, стоп. На этом хватит! Если бы это была просто газетка для чтения на унитазе, Гордеев не упрятал бы её так тщательно… Стоп, Славка! Дальше нельзя!

Но, с другой стороны, не наркотики же там и не государственная тайна, а всего лишь тёмные секретики, заныканные от случайных глаз. К тому же, я ведь только посмотрю и уберу на место.

Однако решётка вентиляции оказалась несъёмной. Нет, ну то, что она как-то снимается — это однозначно, но вот как? Попыхтев, обнаружила что противоположные её углы слегка играют, и наверняка в этом и есть секрет, но…

— Игнат! — громко позвал из-за двери голос, и я чуть не рухнула со стула. — Игнат, ты здесь? — снова позвал Сергей, судя по звуку, уже пройдя в комнату.

Я заметалась по душевой, прижимая стул к груди. Твою мать! Твою же мать! Наконец аккуратно поставила его возле умывальника и забилась в угол за шкафчик. Спокойно. Сейчас Коломоец увидит, что Гордеева нет и просто уйдёт.

Чёрт, а свет-то в душевой горит!

А может, попытаться сбежать незаметно? Или самой выйти, сказать, мол… Блин, ну а что тут скажешь? Что перепутала номер? Ага…

— Игнат! — стук в дверь душевой. Пауза. И ручка щёлкнула, поворачиваясь.

Я затаила дыхание. Твою мать, твою мать, твою мать…

Но Сергей заглянул лишь мельком и, никого не обнаружив, просто выключил свет и ушёл.

Я осела на корточки. Колотило. И хорошенько так отрезвляло! Боже, ну какая дура, а!

В адском напряжении выждала ещё немного, вернула стул в комнату и потихоньку перебралась к себе в номер. Всё. Хватит на этом приключений! Больше никогда и ни за что!

Всю ночь снились обрывочные, полные невроза и раскаяния сны. Иногда просыпалась от них, и с облегчением обнаруживая себя в постели, твердила лишь: «Никто ничего не узнает. У Айболита есть заполненный опросник, Гордеев не вспомнит, Коломоец не спалил. Спокойно. Всё нормально…» И это хоть как-то успокаивало.

А утром, убегая в офис, я столкнулась с Айболитом, который шел в отель. Поздоровались, обменялись парой дежурных фраз.

— Как Игнат? Отошёл?

— Да, конечно. Дезинтоксикационная терапия и здоровый сон творят чудеса!

— Никогда не думала, что секьюрити проходит такую серьёзную подготовку. Мне казалось, им вполне достаточно хорошо стрелять и быстро бегать.

— В целом так и есть, но служба охраны бывает разная. И господин Коломоец вполне может позволить себе элиту.

— Ну да, элиту. Конечно. — Повисла неловкая пауза. — А вы к Игнату?

— Нет, он, насколько я знаю, уже повёз своё большое начальство по делам, так что я просто забрать записи вчерашней сессии. Игнат оставил их для меня на ресепшен.

— Какие записи? — от дурного предчувствия, меня аж в пот шибануло. — Мои?

— Ваши я ещё вчера забрал, — улыбнулся добрый док. — А у него остались видео и аудио. Обычная протокольная ерунда — каждая сессия записывается для дальнейшего анализа и работы над ошибками. Вы позволите, я побегу? А то меня такси ждёт…

Это просто Ад — каждую секунду каждой минуты ждать, что сейчас откроется дверь, и на пороге появится тот, кому ты уже больше никогда в жизни не сможешь смотреть в глаза, но с кем вынуждена ещё почти два месяца работать бок о бок. Боже, как же стыдно! Даже Татьяна заметила, что со мной что-то не то. В итоге, промаявшись почти до полудня, я притворилась больной и просто ушла высиживать время в своём номере.

От неотвратимости позора тошнило. И эта мука была так сильна, что корёжило уже не только от осознания собственной дурости, но и от мыслей о Гордееве.

Да, блин, ну что в нём такого? Ну просто мужик — не красавчик и не душка, и даже не просто «нормальный пацан», как тот же Коломоец, например. Так почему же меня на нём так замкнуло?! И чтобы я ещё хоть раз, хоть полмысли в его сторону? Да ни в жизни!

Ближе к вечеру мне позвонила Татьяна, сообщила, что в офис нагрянул большой босс. Сказала, что Гордеева пока не видно, но я-то понимала, что он тоже где-то там. И что и мне пора брать волю в кулак и идти на Голгофу.

Уже зашла в лифт, когда за спиной раздалось вдруг: «Придержи»

За те пару секунд, что Гордеев пересекал холл, я успела и умереть, и воскреснуть, и снова полуумереть. Опустив голову и зашторившись волосами, понимала, что надо хотя бы попытаться сделать вид, что ничего не происходит — ну, там, поздороваться например, но так и не смогла. Выручил, как ни странно, сам Гордеев.

— Привет, — нажимая кнопку первого этажа, как ни в чём не бывало кивнул он. — Хорошо, что застал тебя. Сегодня ночью казино у Садальского. Наденешь то, красное. Ну и вообще, чтобы дорого-богато всё.

— Хорошо.

Сказала или прошептала? Сама не поняла.

— У Коломойца сейчас очень напряжённый период, — после небольшой паузы продолжил Игнат. — Важна каждая мелочь, любая лажа может сорвать большую рыбу.

На меня не смотрел даже в зеркало, просто стоял лицом к выходу, ко мне спиной, и в целом, был обычным привычным Гордеевым. Мне даже подумалось, что, может, он передал Айболиту видео, но сам ещё не успел просмотреть?

— Поэтому, если тебе так необходимо, повтори условия своего трудового договора. Хоть сто раз, хоть тысячу. Пока, наконец, не уяснишь главное. Это понятно?

Нет. Всё-таки видел. И просто… Просто он — бревно! Сухое и бесчувственное!

Откуда-то вдруг взялись слёзы. Стремительно заволокли взгляд и, переполнив веки, опасно повисли на ресницах.

Мягко дзенькнула, сообщая о прибытии на первый этаж, кабинка. Дверцы разъехались, но Гордеев так и не двинулся с места. Мучительная, непонятная пауза…

— Давай просто работать, Слав, — также не оборачиваясь, попросил он. — Просто работать. Без глупостей. Хорошо?

Слеза всё-таки сорвалась, и я не удержалась, коротко всхлипнула. Гордеев дёрнулся, оборачиваясь… но тут же спохватился. И, так и не взглянув на меня, уверенным шагом вышел из лифта.

_____________________

Из дневника «ОКЛН» Выдержки.

__________

…Впаривал ей о работе без глупостей, а у самого такое чувство было, словно умоляю не убивать. Меня. Дожился, твою мать.

Нет, в целом, Док рассудил верно, и если уж меня от неё так штырит — в первую очередь следует выяснить степень поражения, и дальше действовать исходя из этого.

…Что ж, поражение на лицо — под амиталом в присутствии раздражителя меня понесло на пошлятину, как пубертата[10] на порнушку. Но и устойчивость порадовала — ни одного прокола по контрольным точкам, даже несмотря на то, что отвлекался на неё саму.

Вот только чего не мог предусмотреть ни Док, ни даже я — так это действий самого раздражителя. Хотя эта девчонка не просто раздражитель — она неугомонная заноза в заднице! А её шалости — это каждый раз контрольный в висок!

Как перестать теперь думать об этом? Как контролировать физиологию, зная, что стоит мне только позволить себе — и всё случится? И как перестать одержимо её хотеть, в конце-то концов?

В одном я оказался прав с самого начала, и теперь даже Док это признал — мне эту девочку нельзя ни под каким соусом. И даже просто думать в её сторону. Даже в контексте «когда-нибудь потом, когда всё закончится» Кстати, именно поэтому и «План Б» дока тоже пошёл лесом: теперь даже просто трахнуть её — только ещё больше в ней увязнуть. И тогда лесом может пойти вообще всё. Непозволительная роскошь.

Тогда что остаётся — писать дневнички и рефлексировать, так что ли? Ну или пойти от обратного и, отсекая любую возможность для себя, свести их с Коломойцем, например. Пусть молодёжь резвится.

С-сука…

Надо просто взять себя в руки и работать. Работать рискованнее и масштабнее, чтобы поскорее пройти точку невозврата. Больше трениться, чаще трахаться. Может, вернуться в Тему — не для вида, а по-настоящему. Найти постоянную девочку в подчинение. Может, даже, внешне похожую на эту чёртову занозу. Кстати, хорошая идея, надо обсудить с Доком.

Но главное — постоянно напоминать себе, что мудакам вроде меня не место рядом с нормальными людьми. Особенно если эти люди — толком ещё немятая ромашка в розовых очках, жаждущая приключений на свою прекрасную задницу. Слишком велик соблазн возомнить себя рыцарем без страха и упрёка и ради одной ромашки похерить целое поле.

Недопустимо.

* * *

Ночь в казино прошла без приключений и даже скучно. Иногда, когда я случайно ловила на себе взгляды Гордеева, сердце предательски ёкало, но я тут же брала себя в руки — он просто следит, чтобы я не чудила. И я была сама мисс-послушание. И даже когда они с Коломойцем довольно надолго удалились куда-то в компании серьёзного вида товарищей, оставив меня развлекаться в общем зале одну — я просто сидела в баре и одну за другой глушила кофе.

— Нет, ну так-то не смертельно, конечно, но похоже на наваждение! Как будто приворожил кто-то! — вздыхала я, откровенничая с вежливым, внимательно слушающим меня барменом. Мне необходимо было выговориться, хотя бы так! Конечно, я не называла имён и каких-то конкретных данных. Просто некий некто, с которым всё сложно. У моей подруги, естественно. — Но главное, что ей всё равно кажется, что она ему тоже не безразлична! Нет, ты только подумай — он её игнорит, а ей всё равно кажется, представляешь? Это не объяснить, тут просто интуиция.

— Тогда, может, им просто поговорить откровенно? — улыбнулся бармен.

— Ой, не-е-е! — мигом представив себе этот разговорчик, испуганно поёжилась я. — Лучше пусть само как-нибудь рассосётся…

А на следующий день я увидела, как через холл отеля к лифту идёт стильная, чертовски сексуальная, красногубая Лариска. И конечно же она поехала в четыреста шестнадцатый. И конечно, там в это время оказался Гордеев!

И пока мы с Ниной как две дурочки делали вид, что нам пофиг, шимпанзе пробыла у него чуть больше часа, после чего они вместе спустились вниз, а я, в безумном угаре нагоняя их лифт пешком по ступеням, нарвалась на то, чего и следовало ожидать с самого начала: картину, как помогая усесться в такси, Гордеев целует Лариску в губы.

Жизнь словно встала на паузу. Полнейшая апатия. И я не то, чтобы узнала об этой парочке что-то новое, и не то, чтобы потеряла какую-то там дурацкую надежду… Но, напустив предательских слёз в подушку, к утру решила, что вот теперь с меня точно хватит. Отныне работа и ничего личного!

* * *

Следующие почти три недели прошли в тусовках: мы каждую ночь зависали в злачных местечках, потом спали до обеда. Потом, до следующей ночи, я моталась за своими боссами бесполезным хвостиком, но чаще получала от Гордеева распоряжение «заняться собой» Это значило, что я где-то недотягиваю и мне пора наведаться в салон красоты.

Я обижалась в глубине души — не очень-то приятно слышать, что ты недостаточно хороша, но послушно исполняла, с каждым разом становясь всё смелее. Вместе со смелостью росли счета за процедуры, и распухал гардероб брендовых шмоток, аксессуаров и украшений. А я неизбежно входила во вкус красивой жизни.

Люди, с которыми мутил дела Коломоец, теперь не просто знали, что у него появилась некая личная помощница — они приняли в этой роли именно меня. Узнавали, заприметив в толпе, оказывали знаки внимания. И даже не таясь высказывали личный интерес, в шутку предлагая Коломойцу целый гарем за меня одну. Обещались украсть, если он не согласится по-хорошему.

Сначала я пугалась этих странных разговоров. Меня мутило от страха каждый раз, когда какой-нибудь очередной мужик с плотоядной улыбочкой лапал взглядом мою фигуру. Но Коломоец держался спокойно, а Гордеев продолжал утверждать, что всё идёт как надо, и моя задача — слушаться его.

И до меня наконец дошло, что происходящее — это своего рода дежурное развлечение. Этакая нейтральная тема в разговорах о серьёзных делишках. Тоже, что бросить пару фраз о погоде, похвалиться эксклюзивной тачкой или выпить элитного аперитива перед основным блюдом. К тому же, в этом кругу было модно иметь личную куклу — многие из этих людей таскали за собой красотку, а то и двух.

Когда мы оставались с этими девочками наедине, они даже не скрывали, что работают в эскорте и, не стесняясь, хвастали своими заоблачными ценниками. Тут-то я и поняла, как сильно продешевила, согласившись впахивать всего за сотку. Но, правда, у меня ведь и без интима. Причём, не только с хозяином, но и с тем, под кого он тебя подложит.

Подкладывали, кстати, регулярно — менялись на вечерок, «угощали» дорогого друга или просто дарили девочку в качестве особого расположения. И это, как я поняла, тоже было самой обыкновенной дополнительной услугой в их элитном прайсе.

Что ж, я хотя и не ходила по рукам, но, как и положено элитной проститутке, тоже была всего лишь одним из атрибутов хозяйских понтов. И как бы это ни коробило — смирилась. Довольно быстро привыкла быть на виду, почувствовала себя защищённой в тени невозмутимого Коломойца, перестала опасаться встречи с кем-нибудь из своей прошлой, связанной с отцом жизни.

Я уже не стеснялась глубоких декольте и, отдавая предпочтение чёрному, осознанно использовала тот самый образ кошкодевочки в ошейничке, на который навёл меня Гордеев.

Сам он в мою «работу» не вмешивался, но ровно до тех пор, пока я продолжала притягивать похотливые взгляды. А едва начинала недожимать — он тут же приказывал заняться собой. Чтобы провоцировать ещё больше взглядов и тайных предложений в разы перекрыть ценник Коломойца за одну только ночь со мной.

Все эти предложения я с садистским удовольствием пересказывала Гордееву. Надеялась зацепить его побольнее, но он лишь удовлетворённо кивал и велел не расслабляться. И я не расслаблялась — ему на зло. Но совершенно безуспешно, ведь именно ему-то и было плевать на то, что любая скотина могла оттрахать меня взглядом, отвесить сальную шуточку, а иногда и нагло распустить руки. Да что там — ему было плевать даже когда я делала вид, что мне всё это нравится!

Я злилась — на него, на себя. И даже на Коломойца, который, кажется, не на шутку на меня запал, но проявлял свою симпатию неожиданно скромно, словно находясь под гнётом собственных же правил, запрещающих служебный интим. А ещё, он, кажется, он был единственным мужчиной, кто не видел во мне одну из этих, элитных! Однако «в благодарность» за это встретил с моей стороны лишь беззастенчивое, наглое использование себя в попытках манипулирования Гордеевым.

На фоне этих взрослых игр я даже практически забыла зачем вообще ввязалась во всё это. Верка маячила теперь где-то на задворках сознания, и, как ни странно, совесть моя тоже помалкивала, начиная ныть лишь изредка, как правило ближе к утру, когда я доползала наконец до постели. Тогда приходилось насильно заставлять себя вспоминать всё, чем я обязана Верке и обещать себе, что никаких больше дурацких игр в противостояние Гордееву!

Но стоило лишь получить от него очередное указание «подсыпать перца» в свой образ, как меня перемыкало, и всё начиналось сначала.

В итоге, «партнёры» Коломойца открыто вожделели меня как недоступный трофей для своей коллекции, а сам Сергей неадекватно морозился, проявляя трогательные, но совершенно наивные в данной ситуации попытки сблизиться духовно. Я всё больше утопала в этой грязи, время от времени рыдая в подушку от бессилия разорвать порочный круг. И только у Гордеева всё, как всегда, было зашибись.