Глава 23

Это было как в кино о красивой жизни — блестящая эмалью и хромом речная яхта, семеро мужиков с таким характерным, безразличным холодком во взгляде, какой бывает только у тех, кто считает себя хозяином всего — жизни, благ и человеческих судеб. Штук пятнадцать девчонок в бикини. Некоторых из них я даже уже встречала раньше — правда тогда они сопровождали других хозяев. Музыка, танцы, выпивка и недвусмысленное «Мы на минутку», когда градус возбуждения достигал пика и какой-нибудь очередной мужик спускался в каюту, уводя за собой девочек: одну, две, три — по настроению. Не стесняясь, не скрываясь. Впрочем, Рагиф же предупреждал — все свои.

Но надо отдать должное, меня никто не трогал. Не считая Гордеева, конечно. Он не отпускал меня ни на шаг, и, несмотря на то что я чувствовала себя крайне неловко и даже самой себе напоминала скорее бревно, обнимал, присаживал к себе на колени, будто бы между делом поглаживая то плечико, то бедро. А один раз вообще завалил на себя, оказавшись вдруг близко-близко, лицом к лицу. Я окончательно задеревенела от смущения, опаляясь жаром его тела из-под распахнутой белоснежной гавайки. Сердце замерло. Показалось, что умру, если он меня сейчас вдруг поцелует… Но Гордеев лишь прижался губами к уху:

— Какого хрена, Слав? Ты ведёшь себя как грёбанная целка. Если так и дальше пойдёт, ни один чёрт не поверит, что ты моя баба. Хорош ломаться, добавь перца.

Сердце тут же отмерло и заколошматилось так, что в глазах потемнело. Гордеев же, хозяйски тиснув меня за ляжку, поднялся. Подхватил из ящика со льдом банку пива и остался там — облокотившись на перила и буравя меня взглядом. Я, чувствуя, как разгораются щёки, опустила голову.

В смысле — добавь перца? Он что вообще имеет в виду — виснуть на него, как все эти девочки на других мужиков? Ага… А потом отгрести за нарушение трудового соглашения, да?

Впрочем, не в соглашении дело, чего уж там. Я просто не могла. Казалось бы — вот он, объект воздыхания, весь такой близкий и доступный, слегка пригашенный пивком с виски и недвусмысленно настаивающий на моих вольностях… Но меня словно парализовало. Внутренний тремор нарастал, прорываясь наружу дрожью в пальцах, и я вдруг почувствовала себя такой нелепой!

Как он сказал — «грёбанная целка»? И что, это так ужасно — быть девственницей?

Словом, я всё жалась, а Гордеев злился. Виду, конечно, не подавал, оставаясь таким же небрежно расслабленным, но я-то его чувствовала! И что-то явно шло не по плану. Наверное, я.

А потом к нему подошла одна из девочек. Прильнула, утапливая его плечо в своих роскошных, прикрытых условными треугольничками лифчика, сиськах. Замурчала что-то на ушко. Гордеев улыбнулся краем губ, окинул её оценивающим взглядом, и приобнял вдруг, теребя пальцами завязки бикини на её крутом загорелом бедре.

Она грациозно повернулась к нему спиной и, откинув волосы, что-то сказала. Гордеев развязал шнурок её лифчика. Оставшись топлес, девица снова что-то говорила, умело рисуясь выгодными позами, а Гордеев снова слушал и откровенно пялился на её сиськи.

А я делала вид, что заинтересованно рассматриваю облака, и не понимала, как быть. Закатывать сцену ревности? Или делать вид что в нашей паре это нормально? Ну откуда я знаю, как правильно себя вести в этой ситуации в этой тусовке?!

Отчаянно хотелось послать всё к чёрту и просто исчезнуть. А ещё — пореветь от чувства собственной никчемности и жгучей ревности — Гордеев ведь хотя и делал всё это словно назло мне, но сложно было не заметить явно обозначившегося напряжения в его штанах. Ему нравилась эта тёлка. Да чего уж там, он её хотел!

А когда он сам потянул девицу к лестнице на нижнюю палубу, я словно получила пощёчину. Внутренне заметалась, натягивая на лицо деланно-небрежную улыбочку, и встретилась взглядом с Рагифом. Он салютнул мне стаканом с виски и мотнул головой, приглашая подсесть к нему.

И меня сорвало. Вскочила с шезлонга, решительно направилась вслед за сладкой парочкой. И застала их уже в каюте — девица висла на Гордееве, а он одной рукой обнимал её за талию, а второй лапал грудь!

— Надеюсь, не помешала? — с трудом продавливая слова сквозь ярость, от которой не то, что говорить — дышать было трудно, елейно улыбнулась я. — У вас тут так мило…

— Оу! — обернувшись, удивилась стерва, и с шутливым укором ткнула Гордеева в грудь пальцем: — Всё-таки тройничок? А говорил, что…

— Вон пошла отсюда! — заорала я.

После её бегства в каюте повисла тишина. Комнатка была маленькая, да к тому же практически полностью занятая лежанкой, и мы с Гордеевым стояли почти вплотную.

— Ну вообще, я не это имел в виду, когда просил поддать жару. — С усмешкой сунул он руки в карманы брюк. — Но раз уж ты пришла… — задумался на мгновенье и небрежно дёрнул плечами: — Ладно, что поделаешь. Раздевайся.

— Чего? — обалдела я.

— Я говорю раздевайся, — глядя в глаза повторил он. — Я серьёзно.

— Ты… Ты совсем охренел?

— Ты не оставила нам выбора, — подцепив под локоть, потянул он меня на себя. Перекинул волосы на одно плечо и, чувственно ведя ладонями по спине, приник к уху: — Ты не захотела играть в моногамию, мне пришлось импровизировать. И если бы ты спокойно осталась наверху, это сошло бы за свободные отношения, но ты здесь и… — прижал меня к себе, так крепко, что я, глупо ойкнув, почувствовала животом его стояк. — Девяносто девять к одному, что где-то здесь есть камера, Слав. И если мы сейчас просто поговорим и разойдёмся, это будет фиаско. Так что… — Его и без того тёмные глаза, казалось, стали совсем непроницаемыми. — Похоже, мне всё-таки придётся тебя трахнуть. Но ничего личного. Просто работа.

Я очнулась, когда он нагло потянул чашечку лифчика вниз, и зарядила ему такую пощёчину, что аж заломило запястье, но не остановилась, а тут же лупанула ещё и с левой руки. А вот третий замах с правой он всё-таки перехватил. Оскалился:

— Ты чего творишь, дурная?!

— Играю в моногамию! — прошипела я в ответ и, выдернув руку из захвата, гордо, хотя и на дрожащих ногах, удалилась из каюты.

Всё оставшееся время, я старательно его избегала, а он так же старательно меня донимал. Закончилось тем, что во время выгрузки с яхты, когда он, пристроившись со спины, хамски прижал меня к себе, я двинула ему локтем под дых. От души.

Он то ли закашлялся, то ли рассмеялся — мне плевать. Главное, ослабил хватку, и я, выскользнув из его рук, первая спрыгнула на причал.

До Клондайка ехали на такси, но надо отдать Гордееву должное — пьяным он не выглядел, и если бы я лично не видела, как он пил, то по поведению и не заподозрила бы. Выдавал только едва уловимый шлейф алкоголя и характерный блеск глаз, когда, загрузившись в лифт, Гордеев требовательно развернул меня к себе.

— Ну хорош уже бзыковать, Слав! — В отличие от резких, раздражённых движений, тон был скорее просительный, может, даже, слегка виноватый. — Спектакль окончен, зрители разошлись. Можешь расслабиться.

Попытался приподнять мой подбородок, но я мотнула головой, уворачиваясь. Игнат шумно выдохнул.

— Ты что реально не понимаешь, что так было нужно? — начинал злиться.

— Ты такой же, как они! Один в один. Просто клон. Да убери, на хрен, свои руки! — треснула его, когда он снова попытался заглянуть мне в лицо. — Противно!

— Мм, — усмехнулся он, но руку убрал. — Противно значит? Ну что ж, это даже хорошо. Потому что, знаешь… Ты права. Я такой же. И даже хуже, и ты даже не представляешь насколько. Но надеюсь, вспомнишь об этом, когда в очередной раз затеешься флиртовать со мной, думая, что я ни хрена не вижу.

Меня аж перекосило от бессильной злости — он, как всегда, рубил правду-матку, которую мне нечем было крыть. Я действительно иногда заигрывалась, провоцируя его даже когда в этом не было нужды. Но так как он на это абсолютно не реагировал, то я действительно воображала, что он ничего и не замечает. И ещё больше наглела.

— Я ведь не железный, Слав, но, сука, резкий. И то, что сегодня я позволил тебе поставить себя под удар, вовсе не значит, что захочу так рисковать в следующий раз. Мне и правда гораздо проще трахнуть тебя для галочки, отметая ненужные вопросики нужных людей, чем потакать твоим детским капризкам. И плевать, что думаешь об этом ты сама. Просто заруби себе на носу — пока мы в связке, моё слово для тебя закон. Иначе буду наказывать.

Снова протянул руку, заставляя меня смотреть на него.

— Всё понятно?

— Да пошёл ты! — отпихнула я его, и выскочила из лифта.

Едва ворвалась в номер — сползла по двери на корточки. Как это больно и обидно — навоображать себе загадочного, овеянного флёром израненной мужской души и благородства героя, а потом вот так резко заглянуть в его истинное прогнившее нутро.

Это же надо было оказаться такой дурой! Ну как можно было довериться ему? Ему, человеку, который играючи втянул меня в мир элитной проституции и наркоторговли?

Впрочем, слёзы душили не от этого. Просто, помимо идеальности самого Гордеева, я ведь и для себя навоображала особое место в его душе. Каждый мой день, шалость или провокация вроде случайных прикосновений и невинно-шутливых разговорчиков про это, были полны тайного девчачьего восторга от предвкушения чего-то огромного, такого, отчего замирало сердце и порхали в животе пресловутые бабочки.

Мне действительно казалось, что мы с Гордеевым словно движемся навстречу друг другу, преодолевая какие-то невидимые барьеры, привязываясь друг к другу выдранными из самой глубины души ниточками. Одна за другой, настороженно и терпеливо, но так искренне…

А оказалось, что ему плевать и на меня, и на моих бабочек. Сама виновата, да. Он ничего мне не обещал и уже не раз показал себя абсолютным гадом… Но всё равно — как же больно! И стыдно за свою наивность.

Зазвонил телефон, тот, старенький, судя по рингтону — Машка. Я зарылась в сумочку, но не успела, вызов прекратился. Зато я нашла кое-что другое — сигарету с травкой, которую мне подарила как-то одна из эскортниц…

Сама не заметила, как очутилась возле речушки довольно далеко от посёлка. Помню только, как брела напролом через усыпанный цветочками луг, а потом, раскинув руки, лежала в траве на берегу и всматривалась в подёрнутое закатной дымкой небо.

Было хорошо и свободно. Столько простора вокруг! Куда ни пойди — везде сама себе хозяйка! А все эти интриги, мужики — это так, пыль, прилипшая к ботинкам. Стряхнуть — как раз плюнуть…

Проснулась, когда уже стемнело, да так густо, что, если бы не луна — я бы, пожалуй, и не разобрала, где небо, где земля. Жутко зажирали комары, мучила жажда. Вдалеке красивыми игрушечными огнями мерцал Клондайк.

Пока брела к нему напрямую через степь, чуть ноги не переломала. Почему я не заметила этих рытвин, когда шла сюда? И как я вообще умудрилась уйти так далеко? И на хрена, ведь можно было просто курнуть у себя в номере? Вопросов море, ответа ни одного. Зато пока дошла обратно — хорошенько проветрилась. Голова уже не была такой тяжёлой, и почти исчезла приторная сладость во рту. А вот жажда усилилась, став прямо-таки мучительной.

Едва я появилась перед отелем, откуда-то налетел злой, как тысяча чертей, Гордеев. Притиснул меня к стене, грозно навис:

— Ты где была?!

— Нигде. Просто гуляла, — опасаясь, что от меня всё ещё пасёт травкой, попыталась отвернуться я, но Гордеев не дал. Ухватился за подбородок, больно стискивая пальцами, задрал голову:

— Гуляла? Просто, блядь, гуляла?! — Верхняя губа подрагивала в ярости, глаза прожигали насквозь. — Пока я тут все камеры, на хер, отсматривал, пока я тут… Сука! — врезал кулаком по стене. Я вздрогнула, он с рычанием мотнул головой, видимо сдерживаясь чтобы не прибить меня окончательно. — Ты охерела?

— А если и да, то, что с того? — чувствуя, как щиплющей волной накатывают слёзы, попыталась я взять себя в руки. — Ты не оставил мне выбора. С волками жить — по волчьи выть!

Сцепились взглядами, но долго я не выдержала, опустила глаза.

— Марш в номер, — прорычал Гордеев. — И только попробуй выйти без моего разрешения!

Я бросилась выполнять. Не потому, что испугалась — наоборот, сейчас я готова была высказать ему всё, что наболело — а просто слёзы всё-таки хлынули, но я не собиралась их ему показывать!

А в номере меня поджидали — из темноты гостиной на меня налетело вдруг что-то, сбило с ног. В падении я машинально ухватилась за это что-то, оно взвизгнуло женским голосом, и в тот же миг в лицо мне плеснуло что-то холодное, растёкшееся по губам пронзительной кислотой…

Должно быть для того, чтобы отодрать мои ладони от лица, Гордееву пришлось сильно постараться. Во всяком случае, матерился он при этом не по инструкциям, точно. А я всё ещё была в шоке, вообще ничего не соображая, и лишь машинально хватая ртом воздух, чтобы не захлебнуться от мощной струи проточной воды, под которую Гордеев сунул моё лицо. Потом откуда-то появился врач в фирменной форме медслужбы Клондайка, и меня снова умывали, но теперь уже чем-то специальным…

В конечном же итоге меня даже в больницу не забрали, и вообще всё оказалось не так страшно. Возможно, благодаря вовремя нагрянувшему с проверкой Гордееву. А возможно и потому, что кислота оказалась не соляной и не серной, а уксусной, и даже не эссенцией, а столовой. Такая вот чья-то безобидно-тупая шутка.

Оставив назначение, врач уехал. Гордеев молча пялился в ночь за окном, я заторможенно перебирала в памяти всё, что могла вспомнить о случившемся: темнота гостиной, столкновение, вскрик, что-то холодное и мокрое в лицо… И всё. Больше ничего на ум не шло. Кроме того, что именно резкий запах уксуса заставил меня так бездумно запаниковать. Была бы жидкость без запаха, я бы возможно, просто побежала умываться.

— Кто это сделал? — словно услышав мои мысли, спросил Гордеев.

— Не знаю, было темно.

На самом деле мне казалось, что я узнала тот коротко взвизгнувший голос, но не была уверена. Я сейчас вообще ни в чём не была уверена. Игнат подошёл и, приподняв мой подбородок, заглянул в глаза.

— Где траву берёшь?

— Какую траву?

— Хватит! — нахмурился он. — Это врач всё списал на раздражение кислотой, а я видел твои глаза до нападения. Какого хрена, Слав? Ты ведь точно не употребляла раньше.

— Раньше я вообще много чего не делала, — буркнула я и, придерживая покрывало, в которое была замотана вместо насквозь промокшей одежды, поднялась с кровати. — Такого, что что и в голову бы не пришло тогда, но приходится делать теперь. Так что не надо меня лечить, понял? Я, как и ты — сама всё про себя прекрасно знаю!

И поспешила из комнаты. То, что Гордеев стремительно закипает, чувствовалось даже на расстоянии. Вот и прекрасно. Пусть попсихует, а то слишком много о себе…

Резко преградив путь, он прижал меня к стене. Стиснул шею рукой, вглядываясь в лицо с какой-то ожесточённой растерянностью, словно и сам не понимает, что творит, но не может остановиться. Я судорожно вцепилась в покрывало на груди. Подумалось вдруг, что, если он меня сейчас придушит — это, конечно, жаль, но умру я счастливой, потому что это ОН. Такая вот дура.

— Я выясню кто это сделал! — глухо прорычал Гордеев. — Я эту суку найду и на ремни пущу! Но и ты должна пообещать, что прекратишь финтить, Слав! Ты хоть понимаешь, что тебя могли просто похитить, пока ты шлялась не пойми где под дурью? И никто бы тебя тогда уже не нашёл, уж поверь! Сама себе проблемы создаёшь!

Говорил отрывисто, шаря по моему лицу потемневшим взглядом. Наверное, я должна была испугаться его злости, но вместо этого я просто сходила с ума. Он словно плавил меня. Лишал воли и самоконтроля.

— А у меня только одна проблема! — попыталась я дерзко ухмыльнуться, но вышло жалко. — И мечта тоже одна — ты. — Сглотнула, с трудом проталкивая слюну через тиски его пальцев. Едва сдерживаясь, чтобы не прикрыть покорно глаза и не отдаться без остатка этому наваждению. — Во-первых — поскорее распрощаться с тобой, а во-вторых — больше никогда тебя не видеть. Никогда, понял? — Глаза резануло слезами. — Потому что я тебя ненавижу! Ненавижу и…

А он, рыкнув, заткнул меня поцелуем. И в нём не было нежности и трепета, лишь дикая ярость, но я растворилась в этом жёстком безумии так стремительно, что уже не чувствовала себя, только отчаянно молотящееся сердце. Гордеев словно вгрызался в меня, нагло проникая языком в рот, крепко и болезненно сжимая пальцами шею. А я целовала его в ответ, шалея от вкуса и жадности его губ. Покорно подаваясь навстречу его резким, тянущим с меня покрывало рукам. Оставаясь перед ним беззащитной, в одних трусиках. Испуганная этим напором и пониманием, что да — это случится именно сейчас, и это будет именно ОН. Даже если для него это просто для галочки. Просто потому, что для меня — нет.

Но когда он опрокинул меня на кровать — стало вдруг страшно. Невольно свела колени, зажалась, прикрывая грудь руками.

— Игнат, я…

— Заткнись, ладно? — зажимая мои запястья над головой, прохрипел он. Вклинил колено между сведённых бёдер. — Разрешается только стонать.

Тяжесть его тела сводила с ума. Происходящее было похоже на сон, вот только во сне я никогда не боялась боли, а здесь… Гордеев сокрушал своим напором, и мне становилось жутко при мысли, что сейчас он вот так же грубо ворвётся и в меня.

Пока он стремительно избавлялся от одежды, я лежала зажмурившись, чувствуя себя на краю пропасти, одновременно и желая, и страшась предстоящего полёта. Вздрогнула, когда он снова на меня навалился. А когда бедра коснулся его возбуждённый член — запаниковала. Задёргалась.

— Игнат…

Он стиснул пальцы на шее, без слов приказывая молчать, и проник свободной рукой под влажное кружево трусиков. Я всхлипнула и испуганно замерла… Но он был одуряюще нежен. Невыносимо! Ласкал меня там так неспешно и чувственно, что уже через пару мгновений я сама робко развела колени и уронила первый сладкий стон. Шепнула:

— Просто ты первый…

Он по инерции продолжил ласкать, но вдруг замер.

— Чего?

Я смущённо отвела взгляд, и до него наконец дошло.

— Твою мать… Блядь!

Вскочил, прикрываясь простынёю, подхватил с пола свою одежду. Я тоже испуганно рванула на себя покрывало.

— Что-то не так? Игнат?

— Всё не так, — не глядя на меня, прохрипел он. — Спи, давай. Завтра куча дел.

Он ушёл, а я так и осталась сидеть на кровати. И так глупо я ещё никогда себя не чувствовала.