10

Ян Абрамов

Предновогодняя суета несказанно раздражает. Вера в то, что грядущий год подарит лучшую жизнь – всегда меня крайне забавляла. Но не поражала, нет. Человек – существо довольно примитивное. Ему нужна эта самая надежда на светлое будущее, как крылья гусенице, превращающейся в бабочку. Мнимая атмосфера ожидания перемен. Воодушевление. Глупая и такая обманчивая эйфория.

Наивные… Это всего-навсего набор чисел в календаре. Не более. Нет никакого сакрального смысла в том, что в году насчитывается двенадцать месяцев, а тридцать первого стартует новый виток. Это традиционное хождение по кругу, ведь жизнь рода людского циклична…

Со скучающим видом смотрю перед собой и сканирую толпу. Все эти счастливые, до противного одинаковые лица, на которых отражается предпраздничное предвкушение, вызывают приступ стремительно подкатывающей тошноты. А может, дело в этом навязчивом, приторно сладком цветочном запахе?

Жму на кнопку, и стекло съезжает вниз, запуская в салон «Мерседеса» свежий, морозный воздух.

– Духи отвратные, – озвучиваю вслух свой вердикт.

– Ну Ян! – Шевцова тут же демонстративно дует губы. – Это же люкс!

– Бренд не всегда имеет значение. Дело вкуса, – отвечаю я нехотя.

– Хочешь, чтобы я купила другие? Скажи тогда какие. Мне важно, чтобы и тебе они нравились, – её голос так и сочится обидой, но мне, откровенно говоря, наплевать.

Молчу. Хочу лишь одного – чтобы она снова закрыла рот. Только так можно вынести её навязчивое присутствие.

– Может, мне достать те, которые я видела у тебя в квартире? Ну, розовый такой флакон, – поясняет она. – Я понюхала, мне они «зашли».

Меня передёргивает от мысли, что она воспользовалась ими.

– Не вздумай даже, – выходит довольно резко.

– Ооо, ну, нет так нет, – трещит пустоголовая. – Слушай, я тут вернуть хочу… – Алла достаёт что-то из сумки.

– Тебе кто давал разрешение брать её? – гневно интересуюсь я, глядя на экземпляр до боли знакомой книги, который она сжимает своими красными когтями.

Книга совершенно точно лежала в бардачке. Что она там забыла? Ах да, доставала оттуда средство защиты пару дней назад.

– Ну мне захотелось посмотреть. Название такое, с пафосом, – глупо фыркает она. – Я пыталась читать, клянусь. Чушь какая-то.

– Не стоило даже начинать, – щёлкаю лепестком, чтобы сработали дворники и жму на педаль газа, обгоняя плетущуюся впереди «Камри». – Тебе не дано понять.

– Ой, а можно не грубить, Янчик? – пища, просит она.

– Не называй меня так. Говорил, что бесит неимоверно, – предостерегаю ледяным тоном. – На место вернула быстро. И впредь не вздумай без спроса брать мои вещи. Ясно тебе?

– Ясно. – Алла тяжело и протяжно вздыхает. Закрывает бардачок и примирительно выставляет ладони вперёд. – Вернула, не надо так агрессировать.

Я молчу. Тупая шкура.

– Ну и о чём, по-твоему, эта книга?

– Тебе зачем вдаваться в её смысл? – вскидывая бровь, поворачиваюсь к ней. – Что с лицом, кстати?

– А что с ним не так? Праздничный макияж, в салоне делала, – произносит севшим голосом.

– Больше похоже на театральный грим.

– Ты невыносим! – всплёскивает руками и морщит лоб.

Я усмехаюсь. Что есть, то есть, но проявлять ко мне симпатию никто не просил. Помнится, сама со мной познакомилась.

– Так что там с этой историей? Хочу обогатиться духовно, – возвращается она к своему вопросу.

Ого… Обогатиться духовно. Сильное заявление. Ей не присущее абсолютно.

– Книга о том, как человек учится осознавать ценность прожитого мгновения. О жажде жизни перед лицом смерти. О безумии, избавляться от которого нельзя ни в коем случае.

Какое-то время Алла молчит. Зависла. Хотя куда ей размышлять на столь философские темы.

– Мне понравились твои фотографии. Они… хм, необычные. Стильные. И картины чёрно-белые в карандаше – тоже огонь. А меня нарисуешь? – выдаёт вдруг Шевцова. – Я бы с удовольствием попозировала. И нагишом тоже.

Подмигивает мне. Стискиваю зубы до хруста. Злость накрывает моментально.

– Ты заходила в студию? – сталью звенит мой голос.

– Я… там было открыто… я просто осмотрелась, – испуганно мямлит и виновато пожимает плечами, уставившись на меня. – У тебя талант. Ты знаешь?

– А у тебя отсутствие инстинкта самосохранения, – стреляю в неё испепеляющим взглядом.

– Ну не злись, просто любопытно стало, – лезет ко мне, но я дёргаю головой влево.

– Любопытство кошку и сгубило.

– Какую? – не понимает она.

– Неважно.

– В клуб сегодня едем? – переводит тему.

– Я не еду.

– Почему? А где же тогда ты будешь встречать Новый год? Не с друзьями? Не со мной? Я думала, что мы…

Её болтовня капитально действует на нервы.

– Ты в последнее время слишком много думаешь, – замечаю я, останавливаясь на перекрёстке. – В твоём случае это вредно. Вон даже морщина на лбу появилась.

– Что? – Она опускает солнцезащитный козырёк и внимательно пялится в зеркало, приняв мои слова за чистую монету. – Ну чё ты доводишь меня! Нет там никакой морщины!

Пока курица возмущённо кудахчет и осматривает свой излишне разукрашенный фейс, я меняю радиостанцию. До оскомины раздражает та примитивщина, от которой она тащится.

– Ну Ян, на фига ты переключил, – противно ноет, – там моя любимая песня играла…

– Кровь из ушей.

– А мне нравится…

Неудивительно. Музыка для деградантов. Ни мелодии, ни стоящего речитатива. Набор слов и пара аккордов.

– Что насчёт Лисицыной? Как и договаривались? Третьего надо выманить её в загородный дом? – спрашивает Алла, складывая козырёк.

– Отбой, – сообщаю я ей коротко.

– Как это отбой? – переспрашивает, не скрывая изумления. – Но ты же сам говорил…

– Я. Сказал. Тебе, – повторяю с нажимом. Ненавижу, когда приходится объяснять что-либо дважды. – Мне это больше неинтересно.

Ловким движением достаю сигарету из пачки и зажимаю фильтр губами. Разгоняюсь по Ленинградке.

– Ну блин, а может, всё-таки…

– Нет, – обрываю её на полуслове, щёлкая зажигалкой. – Я передумал.

– Вот те на! И с чего вдруг? – удивляется блондинка. – Она меня пипец как бесит! Я бы с удовольствием её проучила.

Мои губы невольно растягиваются в кривой полуулыбке. Ещё одна особа, жаждущая расправы. У Лисицыной прямо паталогическая удача на тех, кто желает испортить ей жизнь. Даже жаль её в какой-то степени. Сперва мой розыгрыш с похищением, потом травля, организованная мной же, а затем и Ника, оказавшаяся ещё более чиканутой, чем я предполагал… Вырезать ножом слово на живом человеке – это даже для меня перебор. Совсем двинулась на почве ревности.

– Так, а чего ты передумал, Ян? – насупившись, пытается настойчиво вытащить из меня объяснение Шевцова.

– Глухая или тупая? – вопрос риторический. – Говорю же: азарт пропал.

В принципе мои слова недалеки от истины. Мстить Беркутову через эту страдалицу уже не комильфо. Девка как никак. Да и получила уже сполна. Не сломалась по итогу, как многие. Это определённо заслуживает уважения. Есть в ней что-то. Пусть дышит, на радость одному потерянному для общества.

Я вспоминаю лицо Ромео в тот вечер. Желваки, которые ходили туда-сюда. Трясущиеся руки. Обеспокоенный взгляд. Аж через гордость свою переступил. Так спешил в аэропорт, что решил воспользоваться моими услугами. Да-да. Всё понятно. Заклинило тебя на убогой конкретно. Глаза дикие. Палево жёсткое.

Давно заметил этот исходящий от него нездоровый интерес к Лисицыной. И намного раньше, чем он сам. Занимательно, однако. Понаблюдаю за тем, как эфемерное, светлое чувство сменится острым разочарованием. А именно так и будет. Презабавно было слышать от него эту его пламенную речь о том, что Лисицына особенная. «НЕ ТАКАЯ».

Все они шлюхи. В большей или меньшей степени. Как гласит восточная мудрость: «Дьявол создал женщину, пока Аллах почивал».

– Яяян, – тянет Шевцова после затянувшейся паузы. – Может, хоть в ресторан заедем? Всё-таки праздник. Зря я, что ль, наряжалась?

– Ты просила просто подвезти тебя, – недоумеваю я. – В мои планы не входило времяпровождение с тобой.

– Я же соскучилась. Надеялась, что к тебе поедем, ну или к твоим родителям. Да и на клуб, вообще-то, рассчитывала, – рассказывает понуро о своих наполеоновских планах, пока я печатаю Беркуту сообщение.

Мне Савелия забирать через час. У нас по программе Кремлёвская ёлка.

– Я занят. Какие родители, Шевцова, ты о чём вообще? – убираю телефон. – Переморозила мозг на остановке?

– Мы, вообще-то, с тобой встречаемся как бы, у нас отношения, – оскорбившись, информирует меня она. – Было бы неплохо познакомиться с твоей мамой и твоим папой.

«Встречаемся». «Познакомиться с твоей мамой и твоим папой». Всевышний, помоги мне.

– Ты преувеличиваешь ценность наших «отношений», – отвечаю я, съезжая с Ленинградки. – Ты же не думаешь, что я знакомлю с родителями всех тех, с кем сплю? Вроде старше, а рассуждаешь, как наивная малолетка…

– Отлично просто, – складывает руки на груди и отклячивает губу. Надулась. Снова. – Подарок-то будет к празднику?

– Я похож на долбаного Санту? – искренне смеюсь. – Чего ты ждала от меня? Сюрпризов? Развлечений?

– Ну ясно! – аж задышала от негодования чаще. Вон даже стёкла неоднозначно запотели.

– Не кипятись, Шевцова. Возьми, сколько надо, – киваю я. – Заслужила. Порадуешь себя чем-нибудь.

– Вот уж спасибо, – она сперва показательно отворачивает нос к окну, но потом, тяжело вздохнув для пущей драматичности, всё же тянется к портмоне.

– Всё покупается и продаётся, и жизнь откровенно над нами смеётся. Мы негодуем, возмущаемся, но продаёмся и покупаемся, – не могу не прокомментировать я.

– Чё? – доставая из кошелька купюры, хмурится она.

– Не чё, а кто. Омар Хайям Нишапури.

– Певец, что ли? – убирает деньги в дешёвую сумку-подделку. Хочет быть частью того, чем никогда не станет. В силу своего слабоумия.

– Персидский философ, математик, астроном и поэт.

Она цокает языком.

– Клянусь, ты не только самый красивый парень из тех, что у меня были, но и самый странный…

– Сочту за комплимент, – усмехаюсь я.

А ты, пожалуй, самая глупая и недалёкая из тех, с кем я когда-либо был знаком. Мозг размером со спичечную головку.

– Знаешь, чего не пойму? – стреляет в меня глазами недовольно. – Почему нам, женщинам, нравятся вот такие бездушные сволочи, как ты? Внешность привлекает, окей. Но всё же…

– О Пушкине, надеюсь, слышала? – поворачиваюсь я к ней.

Милая, однако, у нас выдаётся беседа сегодня.

– Естественно! – гневается тут же. – В школе проходили. Я НЕ ТУПАЯ, ЯН!

Я бы поспорил.

– Так вот ему как раз принадлежат следующие слова, отражающие, как мне кажется, ответ на твой вопрос.

– И? – в нетерпении ёрзает на сиденье.

– «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. И тем её вернее губим средь обольстительных сетей».

– Ооо, прекрасно, ни черта не поняла, что Александр Александрович хотел всем этим сказать! – язвит, закатывая глаза.

Александр Александрович. Безнадёга точка ру. Таким, как она, вообще надо запретить рот открывать. Только если для более подходящих целей.

– Я погуглила ещё одну книгу с твоей полки, чтоб узнать больше о твоих увлечениях. – Она замолкает на несколько секунд и пялится в телефон.

– Польщён таким пристальным вниманием с твоей стороны.

– Бредятина про хромого сироту. Как ты это читаешь? Скучно же.

Одноклеточное. Что с неё взять?

Напрягает её чрезмерный интерес к моей персоне. И книгу она погуглила, и в студию залезла. Мышь пронырливая. Пора уже от неё избавляться. Утомила своей непроходимой тупостью. Кругозор этой пигалицы тотально замкнут, да и в постели она «так себе куртизанка».

Притормаживаю и жду сигнал светофора, игнорируя её трескотню. Сорок секунд. Барабаню в нетерпении по рулю и наблюдаю за тем, как с неба крупными хлопьями опускается снег. Такими темпами Москву ждёт не Новогодняя сказка, а бесконечные «райские» пробки. Рабы и так устали от них за неделю, а тут суббота – и то же самое.

Какая-то ворчливая старуха, и без того передвигающаяся словно в замедленной съёмке, роняет пакет прямо посреди дороги. Всплёскивает руками, потому что апельсины стремительно разбегаются по грязному асфальту, обработанному химикатами.

Парочка пешеходов, идущая следом, принимается ей помогать.

– Я, кстати, как-то ходила в театр. Как по мне, скукота! – доносятся до меня обрывки эмоционального монолога Аллы. Адресованного, очевидно, мне. – А балет? Это ж вообще смешно…

Да быстрее уже! Зелёный горит, а эти растяпы всё ещё поднимают апельсины, яркими пятнами выделяющиеся на дороге.

Девчонка в белой куртке резко поворачивается. Встревоженный взгляд, выставленная вперёд в благодарном жесте рука. Улыбается, будто извиняясь. А я пялюсь на Неё в немом шоке и поверить не могу тому, что вижу своими собственными глазами.