11

Ян

Показалось, что девчонка смотрит прямо на меня. И только лишь секундой позже вспоминаю, что эту тачку Она не знает, да и лобовик тонирован в хлам. Меня не видно стопроцентно. К тому же, как ни крути, не может этот человек вот так улыбаться мне. Не после того, что было.

Вижу эти до боли знакомые, тонкие черты лица, и в глотке мгновенно пересыхает.

Сглатываю.

Пульс учащается.

Пальцы сжимают руль до скрежета наппы.

Галлюцинация, может? Но нет… Совершенно точно нет. Это Она.

Хватает бабку под руку и помогает ей перейти на другую сторону, то и дело поглядывая на сигналящих им водителей. Очень типичное для неё поведение. Участие и сострадание – то, что она безуспешно пыталась разбудить во мне.

– Как думаешь? – фоном всплывает опостылевший вкрай голос Шевцовой. – Эй, алё, ты вообще сегодня собираешься меня слушать или нет?

– Нет, – бросаю честно и включаю поворотник.

Не выпускаю из вида белую куртку и длинные светлые волосы.

– Ну это просто хамство, Ян, ты…

– Выходи давай, отсюда пешком дотопаешь, – притормаживая у обочины, оповещаю её я.

– ЧТО? – возмущается и сводит брови к переносице. – Ты серьёзно? Но мы же не доехали! – осматривает местность. Справа от нас небольшой рынок, где активно толкается локтями народ. – Ну просто замечательно! Сначала тебе не нравятся мои духи, потом макияж, дальше ты намекаешь на то, что я тупая, а теперь вообще высадить решил посреди дороги. Класс!

– Я не намекаю, а прямым текстом говорю, – включаю аварийку.

– Вот что! – Она со злостью цепляется когтями за ремень безопасности. Отстёгивает его и хватает свою фейковую сумку. – Я-то уйду, но вот не надо только мне потом названивать!

Рассмешила, честно. Все эти дни она сама обрывала телефон.

– И вообще! Я пойду в клуб, понял? БЕЗ ТЕБЯ ПОЙДУ! Меня Олег туда звал, да будет тебе известно!

Повелась, ожидаемо. Одноразовая салфетка. Говорю же, все они одинаковые. Шкуры по натуре.

– Свали уже, Шевцова. – Терпению приходит конец, и она это понимает по обращённому к ней кислотному взгляду.

Ещё немного и я сам вышвырну её отсюда вон.

– КОЗЁЛ! – кричит, вылезая из машины.

Отходит, оборачивается и, с горящими яростью глазами, вскидывает вверх средний палец. Только мне нет до неё никакого дела. Гораздо больше меня заботит Та, которую я не видел уже почти год.

Рука снова тянется к пачке сигарет. Прищуриваюсь, наблюдая за тем, как предмет моего давнего интереса ходит взад-вперёд. Ёлку выбирает, общаясь с продавцом кавказской наружности. Мужик чересчур широко ей улыбается и предлагает откровенную порнуху. Полулысые деревья, которые хочет загнать в первую очередь. Гнида мелочная.

Парень, в котором я узнаю её младшего брата, Лёшу, показывает на дальний ряд. Смышлёный. Я всегда так считал. Горе-торгашу приходится оставить навязчивую идею впихнуть испорченный товар.

Жадно очерчиваю взглядом хрупкую фигуру стервы.

Арсеньева Дарина. Даша…

Та самая девчонка из прошлого.

И, сука, до сих пор дышать ровно не получается. Как будто вчера всё было. Она. Он.

Дрянь конченая.

Протягивает кошелёк брату, а сама разворачивается. Телефон к уху прижимает. Разговаривает с кем-то, хмурится, кивает и опускает глаза на часы. Как-то нервно по сторонам осматривается.

Прожигаю взглядом Ту, что когда-то стонала подо мной и шептала ничего не значащие слова.

Ту, что отравила существование на какой-то незначительный период времени.

Ту, чей навязчивый образ ещё долго преследовал и мучил меня, мешая спать и без того наполненными инсомнией ночами.

Ту, что заставила навсегда забыть о том, что в этом циничном и жестоком мире есть что-то искреннее и чистое. Верно говорят: «от очарования до разочарования всего один шаг».

Затягиваюсь тяжёлым дымом до болезненной рези в лёгких. Задыхаюсь от никотина. Кашляю. Не изменилась. Всё такая же, и антипатия к ней душит так же сильно, как прежде.

Живёт себе дальше. Ёлку пришла купить к празднику…

Стряхиваю пепел в открытое окно. В груди неприятно жжёт, поднимая со дна некоего подобия души всё то, что, как мне казалось, осело намертво. Ломает до сих пор. Тупо ядовитая обида, химическим коктейлем разъедающая внутренности. Даже спустя год.

Твою мать. Я ведь и правда не ожидал увидеть Её.

Нога зависает над педалью газа. Поворачиваю голову вправо и мрачно наблюдаю за этими двумя. Паренёк вскидывает руку, прощаясь с Ней. Тащит ёлку прямо на горбу. Арсеньева машет ему в ответ. Покупает мандарины, какие-то овощи. Затем долго выбирает гирлянду. Потому что вечно сомневается.

Однажды я уже говорил ей, сомнение – худший враг. Оно мешает. Из-за него мы теряем то вожделенное, что могли бы получить. И да, для неё эти слова тогда стали фатальными…

Зачем я наблюдаю за ней, не могу понять. И зачем потом еду следом – тоже. Очнуться от морока получается только в одном из дворов, когда Она исчезает в подъезде невзрачной двенадцатиэтажки.

Запоминаю зачем-то адрес. Сюда, значит, переехала. К чему мне эта информация? Хотел бы найти, давно достал бы из-под земли. Выбрасываю очередной окурок в окно и жму на газ.

К чёрту тебя, сука…

В загородном доме всё как всегда. Мать руководит бегающими туда-сюда официантами, раздавая последние указания. Отец сидит у камина в гостиной, медленно раскуривая трубку. Плевать он хотел на то, что дым всегда раздражает мать.

– Куда? – окликает меня он.

Молчу, обуваясь.

– Ян, я к тебе обращаюсь.

– Тебя это не касается, – зашнуровываю ботинки.

– Снова к ней едешь? – в его интонации сквозит то, от чего выворачивает наизнанку. – Будто это теперь имеет значение.

– Не лезь ко мне, – отзываюсь холодно.

– Избавился от серьги? Правильно. Ходишь, как не пойми кто…

– Отвали.

– Ян, – встревоженный голос матери врывается в наш «тёплый» диалог.

– Снова туда собирается. Уже попахивает отсутствием здравого смысла, разве не понимаешь? – продолжает равнодушно изгаляться отец. – Хоть ты ему скажи, Марьяна.

– Ян, давай на этот раз ты проведёшь вечер с нами? – кладёт руки мне на плечи, но я тут же одним движением сбрасываю её ладони.

Встаю, поднимаю брошенную на диван куртку.

– Новый год – семейный праздник, – опустив глаза, произносит она.

Снова тянет ко мне свои руки, поправляет воротник. До блевоты тошно. Настроение после посещения квартиры Беркутова и так в ноль, а тут ещё она…

– СЕМЕЙНЫЙ праздник? – кручу в руках яблочный гаджет и смотрю на них насмешливо. – Вы оба просто образец истинного лицемерия.

– Прекрати! – гневается в секунду папаша.

– Самим не противно купаться в этой мерзкой лжи? – невозмутимо продолжаю я. – Один ещё вчера нагибал очередную подстилку в офисе, а вторая уже которую неделю подряд развлекается с новым водителем.

– Закрой. Рот, – цедит Абрамов-старший, пристально на меня глядя.

Ненавидит. Я для него, как горящее огнём напоминание. Извечный раздражающий фактор.

– Ян, прошу тебя, – голос матери предательски дрожит.

Глаза блестят от слёз. Но они давно уже меня не трогают. С тех самых пор, как она опустилась…

– Давайте, продолжайте играть в цельную ячейку общества. Только без меня, – направляюсь в сторону выхода.

– Стой, мы не закончили!

– Я закончил.

– И когда ты успел превратиться в такого ублюдка? – вполне искренне интересуется блестящий адвокат, но совершенно никчёмный отец.

– Ты в этот момент отдыхал с очередной своей пассией на Бали.

– Ну… знаешь ли! – гаркает, вставая.

– От худого семени не жди племени, – саркастично бросаю я в ответ. – От осинки не родятся апельсинки. Отец – рыбак, а дети в воду смотрят. Отсеки собаке хвост – не будет овца. Мне продолжать?

– Ты это слышишь, Марьяна? Твой сын вконец потерял совесть! – брызжет он слюной.

– Нельзя потерять то, чего не имеешь, – говорю ему напоследок.

– Иди, иди. Мучайся! Грехи замаливай! – орёт вслед породивший меня на этот свет. – Да только её это не вернёт!

– Игорь! – пытается осадить его мать.

Сказал наконец то, что годами крутилось на языке. Не выдержал всё-таки. Похвально…

Поворачиваюсь. Посылаю в его сторону взгляд, полный ответной ненависти. Давно уже обоюдной.

– Пожалуйста, давайте не будем, – часто дыша, произносит мать, словно лезвием разрезая давящую тишину. – Не в этот день.

– Я виноват, но и ты с себя ответственность не снимай. Напомнить, где ты был? – повышаю и я на него голос тоже.

– Я прошу вас… – мать мечется от меня к нему. – Не надо, пожалуйста.

Только из-за неё, клянусь.

Молча ухожу. Уже на улице, после грохота хлопнувшей входной двери, грудь наполняется битым стеклом. Дышать тяжело. В глазах подозрительно щиплет. Даже так, что ли…

Задел всё же.

Сажусь в тачку и пару минут тупо лежу, соприкоснувшись пылающим жаром лбом с прохладой кожи руля. Нарочно не включая обогрев. Зажмуриваюсь.

Руки трясутся.

Уши закладывает.

В голове калейдоскопом одна за другой сменяются навязчивые картинки.

Вспышки. Яркие. Как цветные фотоснимки.

Сдирают кожу заживо. Заставляют чувствовать привычную агонию, настигающую почти всегда внезапно. Врывающуюся в разум, пролезающую в то, что ещё можно подвести под понятие души.

Запускаю двигатель. Невидящий взгляд на полупустую загородную дорогу. Еду туда, откуда не возвращаются… По пути покупаю цветы. Нежно розовые лепестки роз тут же примерзают, когда достаю их из багажника.

– Я уже думал, что ты не приедешь, – сверкая золотым зубом, скрипит охранник, стрельнув у меня сигарету.

Молча протягиваю ему несколько пятитысячных купюр.

– Смотрю на тебя каждый год и диву даюсь. В праздник – на кладбище. Да ещё и прямо в новогоднюю ночь, – закрывая за мной ворота, говорит он.

– Кому праздник, а кому вечная петля, – бросаю, проходя мимо.

– Сочувствую, сынок. Не примёрзни там насмерть.

– Не переживай, – давлю усмешку. – Такие твари, как я, удивительно живучи.

Он что-то вещает мне в спину, но я уже ничего не слышу. Только долгожданную тишину и хруст снега под ногами, в свете луны отливающего голубоватой белизной.

Минуты через три сворачиваю влево. Ещё два памятника – и я, преодолев сугробы, на месте.

– Привет, Алис, – оставляю цветы на припорошенной снегом мраморной плите.

Сгребаю снег с лавки, подсвечивая пространство фонарём от телефона, и стелю одеяло. Ставлю на стол бутылку виски. Сажусь и кручу онемевшими пальцами стеклянную тару с золотистой жидкостью. Сегодня компанию мне составит ирландский виски.

– Я с тобой, как всегда. Тоже решила, что не приду? – посылаю вопрос в удручающую пустоту.

Открываю бутылку и прижимаю её к губам. Дурной тон, но меня устраивает именно так. Приходит оповещение. Сбрасывая очередной вызов от матери, читаю смс.

«Не вздумай сидеть всю ночь, идиот. Сегодня минус семнадцать. Нет желания завтра наблюдать там твой окоченевший труп»

Беркутов. Заботу проявляет. Да, друг, ты определённо лучшее, что я имею. Ты и Савелий.

Отпиваю ещё, наслаждаясь тем, как горячая жидкость обжигает на контрасте глотку.

«Иди. Мучайся! Грехи замаливай! Да только её это не вернёт!»

Будто я сам этого не понимаю. Сдохнуть – слишком простая расплата. Жить, и из года в год лицезреть эту надгробную плиту – заслуженное и довольно жестокое наказание. Напоминание о том, что ты по-прежнему дышишь и ходишь по земле, а она – нет…

Смотри. И помни. Раскалённым клеймом на протухшем сердце выжжено: «Ты виноват».

– Не прощай меня, Алиса, – вымученно выдыхаю, выпуская пар изо рта.

Говорят, что время лечит. Увы, это не так. Ты просто привыкаешь к боли.