Глава 17

Роман

Как дурак. Я прождал ее двадцать минут в кабинете Циркуля, но она так и не явилась. Совсем страх потеряла!

Не то чтобы я жаждал объяснять Лисицыной задачки про варенье, которое, согласно решебнику, регулярно и в разных количествах употребляют Пух и Пятачок… Нет, мне просто надо было дожать ее. Услышать от нее правду.

Потому что я в бешенстве.

На ее теле не только синяки от пейнтбольных шариков… Я знаю, отчего бывают похожие полосы.

Абрамов часто организовывает странные развлечения сомнительного характера. Та же игра в «пейнтбол на живца» появилась давно, но «жертвами» всегда по своей воле становились продажные шлюхи. Которые за деньги готовы были терпеть и не такое… Чем заканчивалась «охота на мясо» догадаться, думаю, несложно. Чьей краски на шалаве было больше, тот и выиграл. «Приз» получала вся команда. Кто-то участвовал в оргии, кто-то тупо смотрел на все это дерьмо.

Жестоко конечно, но, твою мать, насколько надо быть конченой, чтобы согласиться на подобное предложение?

Деньги… Чертовы хрустящие бумажки разного номинала и валюты. К сожалению, ради них телки готовы на все. Даже бегать голыми по лесу, зная, что в них будут стрелять. Не дикость ли?

Тогда в своей комнате, глядя на Лисицыну, разукрашенную краской и стоящую в одном белье, я сперва испытал отвращение. Решил, что и она продалась. Разочарование года, не иначе. Но что-то настораживало. То ли дрожащие руки, сжимающие пистолет, то ли этот ее взгляд с огромными, испуганными глазищами и трясущейся нижней губой…

Но клянусь, в тот момент у меня и мысли не было о том, что ее могли привезти ко мне в дом принудительно. Наверное, потому что соображалось плохо. Злая и мокрая насквозь Лисицына, замершая с пушкой в руке, меня заинтриговала. Я знал, конечно, что она отчаянная, но что б настолько…

Было и еще кое-что. То, что не давало покоя. Ее тоненькое, хрупкое, но очень соблазнительное тело, ныряющее в мои шмотки. Это просто взрыв мозга. Бред, но меня прямо штырило от вида своего свитера на Ней.

Завис. Пялился как придурок. Хотелось запретить ей надевать штаны. Потому что я очень красочно представил эти длинные, спортивные ножки на своем мотоцикле.

Однако синяки и ссадины на ее теле быстро вернули меня к реальности и отрезвили. Лиса не была продажной девкой, и я своего разрешения на подобные развлечения с ее участием не давал. Одно дело стрелять в тех, кто пошел на это добровольно, по собственному желанию, и совсем другое — выкрасть человека и подвергнуть унижениям.

И снова накрыло праведным гневом…

А потом еще и еще. Уже когда зажал ее в школьном коридоре под лестницей. Впал сначала в кому, потом в ярость. Когда увидел полосы, уродующие нежную, бледную кожу девчонки. И разбитую, припухшую скулу. Ее кто-то ударил.

Это оглушило меня… Скрутило кишки.

«Все из-за тебя»

Кажется, она так сказала…

Что конкретно имела ввиду, так и не понял.

К ремню и насилию над женским полом в целом, я отношусь негативно… В моей семье было так: отец никогда не поднимал руку на мать. Так же, как и Сергей. Но два года назад я гостил у своего деда и стал невольным свидетелем их скандала с бабушкой. Мне тогда почти шестнадцать было. Дед, будучи в гневе, в какой-то момент не сдержался. Ударил жену по лицу, да так, что она к стене отлетела…

Меня понесло в ту же секунду.

Я бил его долго. Едва инвалидом не оставил. Потому что для меня его поступок был чудовищен.

Бабушка переехала в Тверь. А деда я с того дня забыл. Так и не отыскав оправдания случившемуся…

***

На следующий день в школу Лисицына не приходит. Зато ясным солнцем на горизонте показывается Пилюгин, который чуть в штаны не накладывает, когда я выныриваю из-за угла. С целью прояснить ситуацию.

Мы за школой у пожарного выхода. Рядом ни души.

Боковой в печень без предупреждения. Пилюгин роняет так и не подкуренную сигарету. Громко охая, складывается пополам и оседает на землю, привалившись к стене. Начинает скулить. «Не бей», «не надо».

— Подробности, — сажусь на корточки рядом с ним, корчащимся от боли.

— Ян… сказал… надо привезти… фф девчонку, — тяжело дыша, начинает он.

— Ну, — требую нетерпеливо, пока тот никак не может оправиться после удара.

— Цыбин… выманил ее… Ян схватил… Платком нос. Вырубилась, — сумбурно поясняет он, но и этого достаточно, чтобы понять цепочку событий.

Цыбин? Я не ослышался? Будущее биологических наук? Прыщавый додик в окулярах, всю дорогу тусующийся за первой партой? Теперь ясно за какие заслуги они притащили его ко мне на вечеринку.

Конец тебе, червь книжный. Урою. Закопаю вместе с энциклопедиями.

— Дальше, — требую я и сжимаю шею Пилюгина, надавливая на болевые точки.

— А-а-аа… не надо… Мешок на голову и… фф… повезли.

Мешок на голову и повезли. Сука… У меня слов нет цензурных.

— В подвал… отвели, отпусти… Беркут отпусти, ппппожа луйста, — ноет эта тварь. — А потом… игра началась. Все… от отпусти, а…

— Кто пистолетом в нее целился?? Кто, мразь?

Одно движение. Захват. Выворачиваю ему руку.

— А-а-аа, не наа-а-адо! — воет, моля о пощаде.

— Кто? — сквозь зубы.

— Ян… Ян, она… раз де ваться… не хотела.

Как не грохнуть его, а? Где взять выдержку. Где?

— А ты? — выкручиваю сильнее, вспоминая, что сам Абрамов заявил о том, что Лиса разбила Пилюгину голову.

— А-а-а-а… Беркут… боооольно!

Вывих плеча ему обеспечен. Но мне как-то параллельно.

— За что она тебя ударила?

Сжимаю челюсти до хруста. Теперь пазл того вечера собран. И мне остается только восхищаться стойкостью и смелостью девчонки. Девчонки, которая вообще оказалась там случайно.

— Поймал… е е… чтоб не сбежа…аа…ла.

— Конченые, — встаю, брезгливо вытирая руки. — Трогали ее?

— Нет, — пыхтит он в ответ.

— А бил кто? — поддеваю морду носком ботинка.

— Никто, — машет головой, — никто точно… точно Беркут… никто.

Значит, я прав. Что-то произошло с ней после. На лице в ту ночь ничего не было стопроцентно. И опухших полос на бледной коже тоже. Слишком жадно я ее разглядывал.

— Рядом с ней увижу — сядешь в инвалидное кресло. Усек? — предупреждаю, ощутимо надавливая подошвой на щеку.

— Ддда, ппппрости, я… не хотел.

Сплевываю рядом и ухожу. Врет мразь.

Звенит долбаный звонок. По расписанию геометрия. Минус Пилюгин. Полагаю, он благоразумно отправился в травмпункт с отрегулированным до нужного мне положения плечом.

Циркуль распинается у доски, разжевывая отупевшим выпускникам понятие центральной и осевой симметрии. Грановская пытается отвлечь меня своей задранной «по самое не хочу» юбкой. Кладет руку мне на колено. Гладит, направляясь выше, но я раздраженно сбрасываю ее когтистую лапу. Не тот настрой совершенно. Перед глазами все еще стоит смущенный и растерянный взгляд Лисицыной. Опущенные ресницы, искусанная до крови на нервной почве губа. Пылающие щеки под моими пальцами. Она не собиралась что-либо рассказывать. Сам выясню, раз такая упертая.

Собственно так я и поступаю. Нарочно жду, когда все ушуршат на перемену. Откидываюсь на спинку стула. Сверлю взглядом классного руководителя. Она щелкает мышью и невозмутимо пялится в экран, периодически поправляя очки в толстой оправе.

— Элеонора Андреевна, а где Лисицына? — спрашиваю, пытаясь игнорировать бесящие щелчки компьютерного грызуна.

— Что? Донимать некого, Беркутов? — отвечает вопросом на вопрос.

— Пфф, переживаю за наш математический тандем. Мне отчитываться перед Невзоровым. Время идет, занятия по подготовке к ЕГЭ она не посещает. А там же в голове опилки, — многозначительно вздыхаю.

— Заболела Лисицына. Выйдет — начнете заниматься, — не отрывая взгляда от монитора, произносит она.

— Заболела… — повторяю вслед за ней.

Думаю. Почесываю бровь.

— А по поводу лица что скажете? Или сделаете вид будто не заметили? — интересуюсь открыто.

Циркуль тут же заметно напрягается. Поджимает тонкие губы и недовольно косится в мою сторону.

— Сказала, что ударилась о шкаф, — выдает гениальное в ответ.

— Это просто смешно ей богу, — фыркаю я.

— Так Роман! — противным менторским тоном. — Отправляйся на химию.

— Усопший в тысяча девятьсот седьмом Менделеев точно подождет.

— А Маргарита Семеновна вряд ли! — ворчит Циркуль в ответ.

— Что у Лисицыной за семья? — игнорирую ее угрозы.

— Личности родительской общественности, а также семьи воспитанников Гимназии не подлежат обсуждению с учащимися, Роман, — чеканит сурово.

— Ну ясно, — возвожу глаза к потолку и встаю.

А на что я, собственно, рассчитывал? Это же циркуль.

— Роман, — обращается ко мне она, когда я уже почти у двери.

Оборачиваюсь. Вскидываю бровь в вопросительном жесте.

— Оставь эту девочку в покое. Ей итак по жизни тяжко, — сообщает она нехотя.

И что бы это значило…

***

Все-таки друзья у Лисицыной — дегенераты. Слушаю их кряканье в столовой. Перетирают в пятницу за обедом тему исчезновения Лисицыной. Я весь обращаюсь в слух, но ничего полезного эти слюнтяи не изрекают.

— Она не берет трубку…

— Да, со мной тоже на связь не выходит, — соглашается Паша.

— Может, занята? — предполагает Князев.

Имбицил тупоголовый…

— Трое суток занята что ли?

А это уже проблеск здравого смысла в голове Аверина.

— Мало ли…

— Подождем, может объявится?

Одноклеточные. С такими друзьями-тормозами и врагов не надо. Я-то думал, что у них хватило ума навестить девчонку.

Что касается меня, то я еду домой к Лисицыной только в понедельник после обеда. В субботу — гребаный пафосный прием в честь моего дня рождения (даже вспоминать не хочу этот цирк), а в воскресенье — у меня две тренировки.

Зачем еду к Лисицыной? Да кто ж знает… Просто еду и все. Потому что прошла почти неделя, а ее все нет. Стоит, пожалуй, признать, что в школе Лисицына необходима мне в качестве раздражителя как воздух. Я к этому слишком привык.

Район, в котором обитает Лиса, доверия не вызывает. Ряды домов в форме буквы «П». Серая, безликая пятиэтажка — вообще мрак. Это я и в прошлый раз подметил.

Захожу в обшарпанный подъезд, в нос сразу же ударяет запах мочи и дешевых сигарет. Стены исписаны местными недохудожниками, почти на каждой лестничной клетке пустые бутылки и бычки. Окно на втором лестничном пролете разбито.

Я, если честно, не представляю, как Лисицына ходит изо дня в день тут одна. В груди как-то странно царапнуло.

На третьем этаже я в растерянности останавливаюсь. Чешу затылок. Номера квартиры я не знаю. Решаю постучать в первую же попавшуюся дверь, не успеваю занести кулак, как та приоткрывается на цепочку, являя миру длиннючий крючковатый нос. На такой баранки можно закидывать.

— Чаво надо? — зыркает на меня одним глазом пожилая женщина.

Голимая баба-Яга из русских сказок, отвечаю. Лохматая. Высохшая. Дряхлая.

— Добрый день. (Да я сама вежливость). Мне нужна квартира Лисицыных.

Она презрительно фыркает.

— Мало ли чаво кому нужно. По нтв вчера показывали…

— Ну так номер не подскажете? — громко перебиваю нетерпеливо.

— А ты с какой целью любопытничаешь? — внимательно сканирует меня цепким взглядом. — За спрос надо платить. Времена нынче непростые, знаешь ли…

Я ухмыляюсь и достаю пятитысячную из кошелька. Бизнесвумэн блин.

— А остальное? — нагло интересуется старуха, заглядывая в портмоне.

— А не борзеть? — прищуриваюсь я.

— Ладно, входи, — снимает цепочку, открывает дверь пошире и отходит. — Агриппина Игоревна я.

Вдоль стены идет по коридору. Меня подташнивает. Квартира выглядит убогой и в ней жутко пахнет старьем и сыростью. Но я все же иду вслед за ведьмой.

— Сядь, — командует, махнув рукой в сторону табуреток. — Чай, кофэ? За отдельную плату могу налить.

— Обойдусь. Выкладывайте уже, — подхожу к окну и опираюсь спиной о подоконник. — Меня интересуют жильцы. Семья Алены.

— Тююю, — мерзко улыбается. — Далась тебе она!

— А можно без лишней воды, — недовольно пресекаю ее разглагольствования. — Давайте ближе к теме.

— Девчонка живет с матерью и сестрой, — она тянется дрожащими морщинистыми руками к посвистывающему чайнику.

— А поподробнее?

Бабка наливает кипяток в грязную чашку и долго размешивает ложкой один несчастный кубик сахара. От бесящего звяканья у меня начинает гудеть голова.

— Ну хватит уже! — цежу сквозь зубы.

— Ты чаво такой нервный? Тоже из этих?

— Из кого? — вздыхаю раздраженно.

— Наркош поехавших.

— Нет. Так что с семьей?

— Мать не работает, пьет по-черному. Да и колется тоже поди.

— Все?

— Ну и сожители у нее сменяются один за другим. Кого там только не было! Притонище, че.

Зашибись.

— С участковым нашим спит эта шлюхандра. Он потому ее и покрывает. Ночами такое гулье нам тут устраивают! — возмущается громко.

— А вам откуда про участкового известно?

— Знаю, милок, уж поверь. Их дверь, как лист туалетной бумаги.

Ясно теперь, что за дверь. Та помятая, из тонкого железа.

— А сестре сколько?

— Пять или шесть вроде, в садик ходит.

— А о старшей что можете сказать? — все же рискую спросить я.

— А что старшая? — жмет костлявым плечом. — Такая же вырастет как мамаша. От осинки не родятся апельсинки.

— С чего вы взяли, что такая же? — цепляюсь я за ее слова.

— Ну а че. За вчера только трое таких вот юнцов наведались! — презрительно кривит губы.

— Ясно.

За ребрами неприятно колет.

— Шарахается по ночам Лисицына, шалашовка малолетняя.

Хочется ее заткнуть, но я почему-то продолжаю слушать эту грязь.

— А как-то под утро, — склоняется ко мне и шепчет тихо, будто кому-то есть дело до нашего разговора, — они на пару с Валерой из девки дурь выбивали.

— Каким образом?

— Лупили. Я прям слыхала, ага!

— За что?

Во рту так сухо, что хоть сдохни.

— Так за проститутство… Я слыхала, шо мать говорила. Дала ему? Ну-ка говори, блудня! Дала? Отчитывала.

— Вы у двери Лисицыных сутками что ли дежурите? — окидываю ее брезгливым взором.

— Ой ну прямо, — отмахивается, шумно отпивая чай. — Так, подметала на лестничной клетке.

— Ночью? — саркастично уточняю и отталкиваюсь от подоконника. — Чище там не стало, — бросаю, проходя мимо.

Старуха настигает меня в прихожей.

— Ты вроде парень приличный. Не связывайся с шушерой, — напутствует она. — Там не семья, а дно! Заразит еще тебя чем-нибудь… В той квартире такие вакханалии происходят! Мож они на пару с матерью это… оргии устраивают.

Так. Ну все. К чертям…

Открываю хлипкую дверь и выхожу на лестничную клетку. От той информации, что она на меня вылила, голова пухнет, и все, чего я хочу — побыстрее выбраться на свежий воздух…

За что били?

За проститутство…

Отлично твою мать!