Глава 27

POV Арина

Горько усмехнулась и покачала головой, жалея о своей глупости и недальновидности. Но кто же обладает мудростью в жалкие семнадцать лет? Вот и у меня этого качества было настолько мало, что и говорить не приходилось.

Встала с пола, прихватила бокал, бутылку, письмо и еще папку выпускного школьного альбома. Там было его фото. В моих мыслях Гордеев был всегда, но иногда до боли хотелось посмотреть на его лицо вот так, как будто он не привиделся мне в страшном сне, а был со мной наяву.

Стас — мальчик, который дважды разбил мне сердце. Первый раз оно лишь треснуло, а во второй разлетелось на мелкие осколки, которые я клеила последние пять лет. Получилась какая-то кривая абракадабра, которая, то и дело, ныла, скрипела и сочилась кровью, а порой и вопила в голос от боли и от пережитых ранений.

Села на диван, подобрала под себя ноги, еще немного пригубила вина, а потом открыла альбом и снова, как вчера — воспоминания, словно сумасшедшие пчелы, стали жалить меня со всех сторон.

Я тогда, после Осеннего бала, все воскресенье провалялась в кровати. Ни есть, ни пить не могла, все представляла себе как прямо в этот самый момент Оля и Стас сплетаются в порыве страсти на шелковых простынях. И он шепчет ей это свое проклятое:

— Только ты, только ты одна…

И это сводило с ума, перемалывало ментальным миксером мозги в кашу. Резонировало и набирало громкость в моей голове, а скрыться было некуда.

Так меня и нашел отец в вечер воскресенья — под подушкой, с отекшим, заплаканным лицом. Сел на кровать и неожиданно участливо сжал мое плечо.

— Ну, горемычная моя, что случилось?

— Влюбилась я, — как на духу выпалила и опять горько разрыдалась.

— В Седых что ль?

— Е-если бы!

— Слава Богу! — выдал отец, и я высунула голову из-под подушки, смотря на него жалобно и просительно.

— Пап…

— Без последствий хоть влюбилась? — потрепал он меня по голове, и я блаженно зажмурилась. Последний раз он так делал, когда мне было десять и я разодрала колени до мяса, упав с велосипеда.

— Без, — шмыгнула носом.

— Ну и чего тогда ревешь? Последствий нет. Понимание, что влюбилась в мудака — есть. Так что, ты в дамках, дочь.

— Как у тебя все просто, — насупилась я и вытерла бесконечный поток слез.

— И у тебя так же будет. Ты просто не прощай обид и держи хвост пистолетом. Поняла меня?

Ах, если бы я тогда послушалась отца. Ах, если бы своими примитивными подростковыми мозгами поняла всю суть и мудрость его слов. Но мне так хотелось быть глупой, вместо того чтобы стать гордой. И я получила сполна.

И да, сидеть больше за одной партой с Олей я просто не могла. Мне казалось, что если я услышу хоть слово про нее и Стаса, то просто сорвусь и вцеплюсь в ее нарощенные гидроперидные волосы, а потом как следует оттаскаю ее за эти жалкие пакли.

— Не смотри на них так, — прошептал мне однажды на перемене Седых.

— Как так? — повела я плечами.

— Как будто ты Андрей Чикатило.

— П-ф-ф…

— Ревнуешь, я же вижу. Давай прикинемся парочкой. Хочешь?

— Нет, Дима, не хочу, — а потом подумав с полминуты, все же выдала, — но прикинемся.

Я тогда под одеялом ревности, боли и неразделенной любви совершенно не понимала, что мучаю Димку. А он старался. Букеты мне таскал, все на какие-то выставки и в театры меня приглашал, в кино, на коньках кататься. На Новый год подарил золотой браслет, а я не приняла. Обиделся, даже попытался мне высказать что-то, но я его быстро осекла. Плевать мне было. Совершенно! А после зимних каникул Седых стал настолько навязчивым, что откровенно стал меня раздражать. Его было слишком много в моей жизни, до такой степени, что однажды, уже в конце апреля, я не выдержала и сказала:

— Хватит, Дим, мне надоели эти игры.

Да и толку от них особо не было. Мне казалось, что Гордеев совсем меня не замечает, да и Рябову особо тоже, хотя на всех переменах она вешалась на него словно бешеная обезьяна. Потом перед майскими праздниками она нам просто вынесла мозг россказнями, что на все выходные они со Стасом едут отдыхать за город. Будет там у них репетиция выпускного типа. И с намеком поигрывала бровями. Сучка!

— Ты за него замуж что ли собралась, Ряба? — спросил со смешком Седых.

— Какой замуж, Димасик? Пусть сначала на ноги встанет, покажет на что он способен ради меня. А пока я его даже с родителями знакомить боюсь. Папа мне башку за такое оторвет. Стас из неблагополучной семьи, да и кто знает, что у него там за генетика. Это он сейчас подает надежды, а на деле окажется, что его предел — это ПТУ и работа в Маке. Я в зачуханском клоповнике жить не готова, а на отечественной тарантайке ездил полоть картошку так и подавно.

Я тогда этот поток словесной диареи не выдержала. Просто встала из-за стола и ушла, еще даже не зная, что ровно через месяц случай сведет меня и Гордеева в застрявшем лифте.

До сих пор вспоминаю и мурашки по телу бегут. Он, я и замкнутое пространство. И кажется, что воздух скоро затрещит от нарастающего напряжения. И вот уже Стас одним уверенным движением стягивает с себя толстовку. В полумраке мелькнула полоска голой кожи на его стальном прессе, когда футболка немного задралась.

Пришлось сглотнуть и скрестить ноги. Но так было всегда, когда я смотрела на него, а теперь это усугубилось в сотни раз. И я бы рада была ругать себя и одергивать, что нельзя, что он парень моей теперь уже бывшей подруги, но не могла. К нему тянуло как магнитом!

Вы не представляете, что тогда со мной творилось. Это был какой-то дикий коктейль из чувств, эмоций и полуобморочного состояния. А потом позвонила она — Рябова. У меня от разочарования сердце чуть из груди не вырвалось в попытке самоубиться. А потом я узнала, что между ними поставлена точка.

Точка! Понимаете?

Это же было мое желание на Новый год. Без шуток…

Но мне было мало только одной фразы. Я хотела еще, и он мне говорил то, что я так давно жаждала от него услышать. Что он никогда не относился к Рябовой серьезно, что он не любит ее и никогда не любил. Что он любит другую…

В ответ я тогда, идиотка махровая, чуть не выдала, что тоже его люблю. До безумия! Боже! Мои мозги окончательно поплыли от его близости и нескромных желаний, что я додумывала его слова на свой лад. Но, а как иначе? Ведь наши лица наклонялись все ближе и ближе друг к другу, а потом мы и вовсе задышали одним воздухом на двоих. Почти поцелуй! Почти то, о чем я так грезила на протяжении долгих месяцев…

Вот только не судьба. Врубили аварийный генератор и лифт уже через пару мгновений доставил нас до нижнего этажа. А там уже и мозг вернулся на свое законное место, а за ним и стыд. И только гордость пришла позднее, когда на крыльце я увидела зарёванную Олю, что с надеждой и обидой смотрела на Гордеева, который вышел из школы вместе со мной.

Пусть ставит точку. Иначе никак!

Но маховик уже был запущен, раскачивая мои эмоциональные качели все выше и выше, пока они не взлетели до небес. А когда Алишер подтвердил, что сладкая парочка реально рассталась, меня и вовсе обуяло какое-то томительное, невыносимое предвкушение.

Я не видела, но позже мне Седых рассказал, что Стас почти прилюдно попросил Олю отвалить от него. За что и получил от Тимашова по кумполу.

Грешна. Каюсь! Но, то была музыка для моих ушей!

А потом…

Я целенаправленно шла в тот день в спортивный зал, где за драку мыл пол Гордеев. Да, нашла какой-то повод, уже даже не помню какой и поперлась. Звезда! На обратном пути так засмотрелась на его голую мускулистую спину, что поскользнулась на мокром полу и чуть себе ноги не переломала, будучи на высоких каблуках. Дурында!

А дальше. Господи ты, Боже мой!

Он рядом. Так близко, как никогда прежде.

Руки дрожат, сердце выламывает изнутри ребра, мозг шлет мне миллионы предупреждающих сигналов, но я глуха к ним. Слишком хочется хотя бы разок прикоснуться к нему. К своей мечте.

К мальчику, от которого мое сердце штормит и переходит на сверхчастоты.

— Ну, что там? — все-таки прикасаюсь к его плечам и наклоняю голову вниз.

Делаю вид, что интересуюсь состоянием своей ноги, но сама жадно хапаю воздух, накачивая себя его запахом. А еще, пока он не смотрит на меня, шарю глазами по любимому лицу. И растекаюсь лужицей от этого кайфа.

Это любовь? Черт, я не знаю…Но мне кажется, что я хочу быть только с ним, больше нигде!

— Не похоже, что подвернула, — поднимает он на меня свои глаза и я забываю, как дышать, — подвижность типичная, видимых деформаций нет. Как с чувствительностью?

Боже! Я тогда вообще не понимала, ни что он спрашивает, ни что я ему отвечаю. Я только смотрела на него во все глаза и не могла насмотреться. Такой красивый. Такой любимый. Такой…такой!

— Идти сможешь? — и его пальцы всего секунду скользят вдоль моей лодыжки.

Боже! Я хочу еще! Да что там? Я завидую своей собственной конечности, потому что он ее трогал, а не меня…всю!

— Не уверена, — шепотом произношу я, пока мои глаза ласкают его пухлые губы.

— Могу донести тебя до медпункта…если хочешь, — и он стремится встать, а я судорожно сжимаю его бицепсы.

— Хочу! — слишком поспешно отвечаю я, — Очень!

И мне плевать как это выглядит со стороны. Я уже откусила кусочек персонального лакомства и планировала обожраться им сполна. Настолько, насколько это возможно.

— Хорошо. Тогда держись крепко, — и все же встает, чтобы подхватить меня на руки, а я вся сжимаюсь до размеров молекулы, предвкушая нашу близость.

— Так сойдет? — задаю я вопрос и чувствую, как щеки заливает запоздалый румянец.

— Арин? — почему-то тоже переходит на шепот Стас.

— М-м? — не выдерживаю я лавины чувств и желаний, закрываю глаза, дышу рвано и жду, когда же меня отпустит это наваждение. Но оно не отпускает! Я в нем, наверное, навсегда забуксовала.

А дальше глушит эйфория! Потому что Стас уже ведет носом по моей щеке, а потом легонько прикасается губами к моим губами. И это как удар молнии. Шарахнул и разнес в щепки весь мой внутренний мир. Ведь это был мой первый поцелуй! И не с кем-нибудь, а с мальчиком, от которого у меня срывало крышу и плавились кости.

Я не смогу вам описать как это было в деталях. Я их просто не помню. Только пьянящий, щенячий восторг, огонь по венам и молнии при соприкосновении наших языков и губ. И я позволила ему так много — трогать меня там, где никто еще не трогал и вдавливать в свое тело, до искр в глазах.

Даже появление физрука нас тогда не остановило. Напротив! Казалось, только раззадорило. И все повторилось опять.

На свидание звал, говорил, что его на мне заклинило. Господи, как же мастерски он врал! Как виртуозно умел навешать лапши мне на уши. Уму непостижимо! И я верила, как глупая курица. Верила! И дома, лежа в кровати все прокручивала то, что случилось, между нами, прикасалась кончиками пальцев к губам, и томно вздыхала, вспоминая как он целовал меня. Плавилась от счастья и надежды, что на этот раз у нас все обязательно получится. Ну, а как иначе?

Дура, конченая дура!

И так ждала этого проклятого свидания. Вы бы знали! Все переживала, что пойду на него в школьной форме, а не красивом платье, чтобы ему понравится. Ой! И отказывала ведь для проформы, только чтобы еще раз услышать, что Оля — это так, пустяк. А вот я — это другое, по-настоящему, по-взрослому. Любовь, которая на всю жизнь…

Потом же он даже не поленился мне письмо это чертовое написать со стихами, которое я и храню до сих пор. Я помню свой восторг и ликование, когда впервые его прочла, а потом порхала окрыленная. Вот только у крыльев этих был короткий срок. Они не отвалились, их даже не отрезали, а выдернули на живую с мясом, оставляя меня недоумённо смотреть на них.

И плакать…

Чат «ТОПы» нашего класса. Перемена после первого урока. Фото. Много фото…И подпись: «О, глядите, народ, наша чмошница нашла себе ушлепка по статусу».

Стас несет на руках Таню. Обнимает ее и целует. А вот они в обнимку идут на выход из школы, пока я, окрыленная любовью, репетировала последний звонок. Дальше такси. Самая обычная панельная многоэтажка. И мой Стас, что заходит вместе с Таней в подъезд.

А дальше, как ядовитые стрелы посыпались сообщения от одноклассников:

«Повел пробу ставить. Чпок!».

«А ее разве Хан еще не распечатал?»

«Интересно, а у Моли рабочий рот».

«Я бы вдул. Тока умыть и причесать».

«Ряба! А как же Ряба? А-ха-ха-ха!».

«Он вчера и Толмацкую жамкал у медкорпуса. Видимо выбирал, кто первая даст».

Я даже не помню толком, что было со мной дальше. Но с полчаса точно я просто просидела в туалетной кабинке, рыдая так, что казалось, еще немного, и я просто умру от сердечной боли. Мне хотелось расцарапать грудь руками, выломать кости, а потом и выдрать бесполезную, глупую мышцу к чертям собачьим. Потому что я не понимала, как жить дальше с этой, испепеляющей меня, агонией…

Безумная, совершенно потерявшая контроль от предательства, чувствуя себя абсолютно жалкой и раздавленной, тем не менее, я упорно шла туда, где было больше народа. Уже прозвенел звонок и толпы учащихся тянулись в столовую, чтобы подкрепиться.

И я планировала дать им к хлебу еще и зрелищ.

Сразу с порога в меня вцепилась бульдожьей хваткой Рябова. А мне это только и было нужно!

— Что Аришка, смотрю и тебя Гордеев развел как лохушку. Дала ему или еще нет?

— О, наверное, завтра снег пойдет, — усмехнулась я максимально саркастически и плюхнулась задницей на стул рядом с Седых, — Рябова наконец-то снизошла до понимания, что ее развели…как лохушку. Поаплодируем девочке!

И наигранно громко захлопала в ладоши, пока ко мне не присоединились и остальные учащиеся.

— То есть это не ты вчера с ним сосалась у медкорпуса? — сложила руки на груди Оля, изображая мнимую уверенность в себе.

— Ну я. Дальше-то что? Или ты думала я после тебя огрызки подбирать буду? Нет, милая моя. Это чисто только ради поржать. А чтобы нет? И уж не знаю с кем он там вчера поехал, куда и зачем, но любовные письма Гордеев писал только мне. Со стихами, между прочим! Наивняк, думает, что ему тут что-то обломится. Но я не ты, Оля. И уж тем более, не замарашка Таня, — и кивнула в сторону притихшей Сажиной, что сидела за дальним столиком у раздаточной. Господи, как же я ненавидела ее в тот момент!

А затем указала на себя, источая такой уровень превосходства, что даже я сама себе поверила, что могу быть такой конченой сукой.

— Мне было просто так забавно смотреть, как ты бегаешь за этим нищебродом, пока он пускает слюни на меня. Кстати, хочешь почитаю тебе его жалкие стишки в мою честь? — крикнула я на всю столовую и услышала в ответ дружное «да», пока Рябова стояла, хлопала глазами точно глупая курица и обтекала.

Как покорить сердце твоё холодное,

Закованное в панцире из льда?

Без тебя вся моя жизнь бестолковая,

Лишь для тебя эти слова.

Про любовь, про надежду, про скуку,

Как пусто там, где нет тебя

И что ни на одну адскую минуту

Я не забывал твои глаза.

Ромашки. Полевые. Простые.

Завёрнутые в пергамент стихов моих,

Писал их под взгляды косые

И сладкий шёпот губ чужих.

Ты знаешь? Ты мне снилась.

И больше не говоришь, что я плохой.

Не перегорело, не испарилось

Банально, просто — я весь твой.

Я кривлялась и хихикала, как дурочка, когда зачитывала эти строки на потеху всей переполненной столовой, хотя внутри душа моя рыдала и корчилась в конвульсиях. И сама себе была противна.

До тошноты! Никогда более, ни до, ни после, я не чувствовала себя более гадкой и мерзкой, как в тот день. Но и это было не все, хотя я и думала, что оказалась на дне.

Нет!

Мне и его пробили. Виртуозно и уже на следующий день. Стас пришел на последний звонок с Сажиной как пара. Влюбленные и счастливые. Улыбались и держались за руки, говорили друг с другом, смотря прямо в глаза. И для меня это был удар такой силы, что я почти сломалась. Окончательно же это случилось после торжественной части, когда его уверенные слова разнеслись по всему холлу.

На меня был спор. Шутки ради. Завалить, использовать и кинуть. Вот и все.

А Таню он любил. Только ее одну.

Этом меня спасло и убило одновременно…