Глава 26

POV Арина

Беру бокал и делаю небольшой глоток. Напиток мягко обжигает рецепторы своей терпкостью, и я пытаюсь провалиться в настоящий момент, но воспоминания уже сдетонировали. Они кружатся вокруг меня тлеющим пеплом, манят, оседают вокруг меня, нашептывая так много.

Вытираю слезы, пытаюсь вздохнуть поглубже, но выходит дерьмово. Легкие работают на износ, но кислород не поступает в кровь. Колотит. Мне нужен мой антидот.

Лживый, да! Но…нужен! Он спасал меня долгие пять лет.

Беру бокал и бутылку и почти бегу в прихожую, где одиноко стоят два чемодана. Торопливо расстегиваю один, а потом быстро нахожу то, что мне нужно. И прижимаю к груди, облегченно приваливаясь к стене.

Я знаю здесь наизусть каждое слово. Каждую рифму. Каждый знак препинания. И его почерк я тоже, черт возьми, узнаю из тысячи. Вот так. Но, несмотря на все это, я в, казалось бы, миллионный раз разворачиваю уже потрепанный лист бумаги и вглядываюсь в строчки, когда-то написанные им для меня.

Глупо? Я знаю! Но не торопитесь меня судить.

Ведь мне уже и неважно по какой причине он их писал когда-то. Главное они есть. Со мной они и останутся, чтобы не случилось. Чтобы я опять не сделала, где бы повернула не туда. Они мои.

И воспоминания все-таки накрывают меня своим пепельным, затхлым одеялом. Но я больше не сопротивляюсь. И вот уже, как будто это было еще вчера, я вижу перед глазами мальчишку с глазами цвета бесконечности. Никто, никогда, ни до, ни после не смотрел на меня так как Он. И вы не представляете, каково это — подпасть под такой очевидный интерес, понадеяться, а потом одним махом провалиться в разочарование. Да, но так оно и было.

А что бы чувствовали вы, если бы самый симпатичный парень, которого вы когда-либо видели вдруг заинтересовался вами, а потом…и вашей лучшей подругой? Дерьмовый расклад, правда? Но так и случилось. Не успела я примерить на себя роль той, кем так откровенно восхитились, как Оля тут же прошептала мне на ухо:

— Странный парень, Аришка, то тебя взглядом облизывает, то теперь мне подмигивает.

— Серьезно? — задохнулась я и недоверчиво уставилась на нее.

— А я когда-то тебе врала? — хохотнула подруга и я тут же завяла.

Это был конец десятого класса. Олимпиада по математике. Весна и мне шестнадцать — самое время влюбляться по уши. И да, тогда я боялась сама себя и тех первых, робких чувств, что так неожиданно и стремительно пробудились во мне. Но, ко всему, еще я отчаянно боялась, что со мной просто поиграют как с дешевой пластмассовой куклой, поломают и выбросят на помойку. Я уже это проходила и не просто с посторонним человеком, а с самым родным в мире. Да, добавки мне не хотелось. Однозначно.

Потому от настырного мальчика я и хотела держаться как можно дальше. Вот только не получалось. Ведь запретный плод, как известно, сладок. Да и он все время был рядом, и я чувствовала его взгляд. Но и не я одна. И снова дорогая подруга, и ее слова, что почему-то уже тогда причиняли мне боль.

— Уселся позади нас, Аришка, — докладывала она мне в темноте актового зала.

— М-м-м…

— На тебя больше не смотрит. Видимо ты его отпугнула. Теперь мне улыбается и машет, — и довольно растянула губы в улыбке.

— Угу…

— Тебе он вообще как? — и снова за мою спину посмотрела.

— Да не знаю, — прикусила я губу, хотя понимала, что парень мне понравился. Очень!

Знаете, про таких парней, кроме как «вау» ничего и не скажешь больше. Ну, обычно ботаники и зубрилки выглядят как? Да никак! А этот…Высокий, жилистый, поджарый. И смотреть на него хотелось, понимаете?

— А по мне так ничего такой, сосный, — и язык Оли многозначительно облизнул нижнюю губу, — жаль только, что босяк.

Я же на эти ее слова ничего не ответила, только по инерции кивнула. Наша семья, в отличие от Рябовых, не была богачами в десятом поколении, а бабуля моя до самой своей смерти преданно и самозабвенно обитала в небольшом сибирском городке и на все уговоры отца переехать в столицу и жить как «белый человек» отвечала категорическим отказом.

Хмыкнула сама себе и еще отхлебнула вина, вспоминая как симпатичный парень с самой задорной на свете улыбкой нагло и напористо подкатил ко мне на совместном фотографировании. За руки хватал, все пытался имя мое узнать. А я с перепугу дергалась как дикая. Да, я тогда вообще не понимала, что за качели начали раскачиваться вокруг меня.

А потом все встало на свои места, и я увидела, как красивый мальчишка, что еще вчера улыбался мне, как никто и никогда, стоит и зажимает в углу мою подругу. И она краснеет рядом с ним словно влюбленная дурочка.

— Проходу мне не дает, — подбежала ко мне спустя минут десять Оля, и я досадливо поджала губы.

— Что хотел? — осторожно спросила я, хотя и понимала, что не нужно проявлять интерес.

— Мой номер телефона, — потянула мечтательно и шлепнулась задницей на подоконник.

— Дала?

— Конечно дала! Пусть пишет, с меня не убудет, — и подмигнула мне со знанием дела.

Я тогда впервые почувствовала, что значит черная, выедающая душу, зависть. А потом и сильнейший стыд за то, что посмела позавидовать не просто человеку, а лучшей подруге. Мы же с ней дружили столько, сколько я себя помнила. Но, увы, вопреки всему, я все же почему-то в глубине души радовалась, что мы разъедемся после олимпиады и мне не придется любоваться на влюбленных голубков.

Оля плюс Стас. Вместе навсегда.

Невыносимая картинка!

А потом номер спросили и у меня. Вот только я, в отличие от подруги, никому и ничего не дала. Пусть он был хоть в миллион раз красивее Бреда Питта и Леонардо Ди Каприо в одном флаконе, но я себя тоже же не на помойке нашла. Пришлось послать парня в дальние дали.

И знаете каков был итог? М-да. Оля не побрезговала, а потом и услужливо доложила, что Стас пригласил ее вечером пойти в кино. Пришлось благословить. А после слушать бесконечную трескотню как они смотрели какую-то жутко романтичную комедию, ели попкорн и держались за руки весь сеанс.

Психанула я тогда, конечно. Но это было где-то внутри себя. А внешне я пыталась задушить зависть и ревность на корню, вот только глупому девичьему сердцу трудно было раздавать приказы. Оно не слушалось. Совсем…

Да, вот такой я тогда была. Наивной шестнадцатилетней глупышкой, что влюбилась в неправильного парня. И как в омут с головой, зачем-то выспрашивая у отца, а не согласился ли тот самый мальчишка на щедрое спонсорское предложение.

— Не согласился. Гордый больно, — отчеканил отец и на том закончил.

И, знаете, я тогда верила, что чувства затихнут и пройдут. Ну, а как? Я видела его всего ничего, жалкую неделю. Но на деле же получилось так, что никак. Нет, нет, да всплывал образ с беззаботной белозубой улыбкой перед глазами, пока Оля в очередной раз делилась рассказами как до самой глубокой ночи она и тот самый Стас переписывались, а потом и договаривались о скорых встречах. И во всей этой истории меня утешала лишь одно — он из Питера, а мы в Москве.

Забудется.

Ага, аж три раза!

Наступило первое сентября, а с ним и последняя для меня парадная линейка в «Золотой Лиге». Именно тогда я поняла, что мир мой рушится и этого уже не остановить.

Стас Гордеев все-таки принял предложение моего отца и отныне стал учиться со мной в одной школе и, что хуже всего, в одном классе.

Вот только первым делом он не Олю, с которой вроде как все лето переписывался, взглядом облапал, а меня. И так на душе паршиво стало. И за себя, и за подругу. Видимо, ходок. Ну, а как иначе? Тогда и ребята из нашего класса к нему сразу сунулись. Думаю, там Тимашов больше всех воду мутил, потому что был по уши влюблен в Олю, которая его бросила еще в прошлом году, а тут такой занятный соперник прямо по курсу.

И вот тогда-то и начался мой персональный ад. Потому как уже на первом уроке Оля и Стас сидели вместе. Я же прямоходом потопала тогда к Димке Седых, мы с ним всегда хорошо ладили, но в последнее время стали отдаляться друг от друга. Почему? Ну, потому что мне казалось, что мальчишка хочет большего, чем я могу ему дать. И это меня напрягало.

— Ты не против, если я с тобой сяду? — опустилась я на стул рядом с парнем.

— Да я только об этом и мечтаю, — разулыбался друг.

— Просто Оля с новеньким села, — попыталась объяснить я свой порыв.

— Это он к ней сел, — пожал плечами Димка и моё глупое сердце дрогнуло.

А потом вообще заметалось как безумное, стоило новенькому озвучить причину своего перевода в нашу школу. Оказывается, все это было из-за какой-то самой красивой девочки в стране. Только вот смотрел он тогда не на Олю, а на меня. И от этого наглого вранья я тогда злобно прищурилась, совершенно не понимая в какие игры играет этот мальчишка. Что, если родился симпатичным, так можно всем девчонкам головы дурить?

Решила тогда не быть дурой и не поддаваться на его пламенные взгляды, обольстительные улыбки и пылкие речи. Но как же это было сложно! И да, я попыталась достучаться до подруги, объяснить, что это ненормально, когда парень работает на два фронта. Но, казалось, ей было плевать.

— Да брось, Аришка, тебя куда-то не туда понесло, — отмахивалась Рябова.

— Но…он смотрел на меня, когда говорил о причине своего перевода!

— Вообще-то он перевелся сюда из-за меня. Ты знала? Он мне сегодня это на паре раз пять сказал. А летом ничего не говорил, потому что хотел мне сюрприз сделать. Да, сначала он отказывался от предложения твоего отца, но потом решил, что нам стоит продолжить общение. Я думаю, что Стас просто без ума от меня.

Вот только этот окрыленный любовью к Оле парень почему-то не упускал возможности и ко мне руки протянуть. То у кабинета физрука зажмет, то на уроке химии свои культяпки мне на ноги положит, расточая сладкие речи. А потом как гром среди ясного неба — он и Таня Сажина. Вот тогда я вообще ничего не поняла. И зря, ой, как зря…

— Оль, а это как понимать? — обвинительно указала я пальцем в сторону любвеобильного Гордеева, что вел нашу общую одноклассницу на выход из школы, нежно обнимая за плечи.

— Завтра с ним поговорю, — пробурчала Рябова, насупив брови.

И она, вроде как, и правда поговорила, и по ее словам Стас даже извинился перед ней. Сказал, что мол Таню обидели девочки с параллельного класса и ему стало так жаль бедняжку, что он не смог пройти мимо и не помочь. И это было очень похоже на правду, ибо Кристина Батурина взъелась на Таню почти с самого ее перевода. Поговаривали, что Хана не поделили. Но, по мне, так Сажиной было глубоко плевать на парня.

Вот только я все равно нет, нет, да замечала странные пламенные взгляды нового одноклассника. Особенно тогда, когда уроки физкультуры начали проходить в бассейне. И я его словно загривком чувствовала, а потом краснела от этого неприкрытого внимания к своей фигуре. Да, что уж говорить, сама частенько косила глаза и скользила взглядом по его крепким рукам, по стальному прессу, по длинным ногам. Сухой, словно вылепленный рукой безумца. И сердце, вопреки доводам рассудка, билось чаще, когда Стас Гордеев был в поле моего зрения.

Магия какая-то…

А потом он мне написал. Обманом заманил к кабинету медика. Там же и облапал снова, а еще наговорил всего столько такого, от чего у меня закружилась голова. Знала же, что врет, но все равно стояла и слушала его, глупая гусыня!

И так хотелось ему верить! Каждому слову. Хотелось действительно быть для него той самой единственной и неповторимой, которая нравится, из-за которой он бросил старую школу и перевелся в эту. Из-за которой сошел с ума…

Может быть, именно поэтому я про этот инцидент ничего не сказала Оле, а потом смолчала о том, что мальчик с самыми голубыми глазами на свете продолжает писать мне любовные сообщения. За ними последовали сладкие презенты в рюкзаке и записки со стихами. И я думала тогда, идиотка махровая, что что-то между нами происходит. Что больше не будет Рябовой, что будет только он и я.

Понимаете?

Мне было семнадцать. И я все еще верила в чудеса. Верила!

Пока вновь не обнаруживала Олю в его объятиях. И снова по кругу. О, какой же я была непроходимой тупицей!

Еще и переживала о нем, когда случилась драка. Я тогда две недели с Димкой не разговаривала. Трое на одного — это где такое видано? Не по-мужски, низко, подло, да и вообще за гранью. И, конечно же, я ужасно переживала за Гордеева, хотя Рябова и докладывала мне, что с ним, вроде как, все в порядке. А еще, что драка была из-за нее.

А потом и Таня Сажина доложила на уроке, что была у Стаса в гостях (в гостях!) и заверила, что парень обязательно пойдет на поправку.

Вот только я все равно ужасно за него волновалась! Расхаживала по комнате после уроков и нервно покусывала подушечку большого пальца, раздумывая написать этому горе Рембо или нет. И да, конечно же, я не удержалась. А потом и вовсе сама позвонила ему. И все было хорошо, пока он не подтвердил, что Таня Сажина действительно приходила к нему в гости.

Ой, как меня тогда порвало! И то была ревность. Дикая! Необузданная! Примитивная!

Мне слова после драки не сказал, даже не поделился произошедшим, тогда как, и Оля, и Таня были в курсе всего. А я нет! Ну, что мне еще надо было для полного разгрома? Вот только, на радость Гордееву я была наивной глупышкой. На том он и выехал. Даже пытался зачем-то поставить мне в вину, что я встречаюсь с Седых.

Глупость какая несусветная!

Но я так хотела, чтобы и он меня тоже ревновал. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы маленечко!

А потом я заболела. Сильно! Дважды меня приходила проведать Оля и вместо того, чтобы интересоваться моим здоровьем, она зачем-то распекалась про свою, офигеть как, разделенную любовь к новенькому. Так и подмывало рассказать ей про сообщения и любовные записки, но я не решилась. Не хотела, чтобы надо мной смеялись. Потому на третий визит Рябовой я сослалась на то, что сплю и просто не приняла ее.

А меж тем, Стас все продолжал мне писать. Даже на бал Осенний пригласил. Только вот было в этом во всем одно гигантское «но».

Рябову он пригласил тоже! Об этом мне написала сама Оля буквально спустя минуту после того, как Гордеев прислал мне приглашение. Значит, он что, пригласил нас обеих? А там и Таню до кучи!

О, какими я только словами его не костерила тогда. А потом отписалась мстительно, что пойду с Седых. Ибо нечего!

Ведь меня тогда накрыло такое страшное разочарование. В нем! И в себе тоже! Ведь как можно было сохнуть по парню, который не может пропустить ни одной юбки? Низость какая! И так мне хотелось высказать все то, что я про него думаю, что при первой же нашей встречи, после моего больничного, я вылила на его голову ведро отборных помоев. Метала ядовитые стрелы, а сама рыдала в душе.

Но чувствовала себя тогда неимоверно гордой, потому что смогла дать отпор, вопреки своим желаниям и чувствам. Пусть вон с Олей и Таней играется, а меня оставит в покое. Тоже мне, Казанова местного розлива нашелся.

И он игрался. От души так. С чувством и смаком!

— Ты представляешь! Стас мне помог платье для выпускного выбрать. Говорит, что красное мне невероятно идет. А еще ему понравилась моя новая прическа. Круто да? Он прямо вообще прибалдел, — наматывала на палец искусственную гидроперидную прядь Оля и щебетала как одержимая.

И мне показалось, что я ее возненавидела в тот момент. Люто!

А потом случилась библиотека и я окончательно и бесповоротно поняла, что втрескалась в Стаса Гордеева. Что мне совершенно плевать на Оль, на Тань и на свою гордость, когда его руки обнимают меня, а пальцы касаются кромки нижнего белья под юбкой. И губы так чертовски рядом. И тело объято огнем. А сердце, глупое сердце, истерически мечется в груди и умоляет меня не сопротивляться. Дышать им! Жить им! Полностью раствориться в нем!

Вот только пришлось спуститься с небес на землю. Сначала Седых пристал ко мне с нравоучениями.

— Вчера новенький нищеброд писанулся, что поимеет тебя на Осеннем балу. М-м, как тебе информация? Воспринимаешь адекватно?

— Я тебе не верю, — кинулась было я защищать Стаса, но тут же осеклась, когда друзья Димы подтвердили его слова.

— Арин, он так сказал. Слово пацана, — кивнул Тимашов.

— Подтверждаю, — поджал губы Шумов.

И это был первый гвоздь в крышку моего гроба. Второй забила Оля, которую самозабвенно целовал на школьном крыльце Гордеев. И третий — решающий, случился уже на Осеннем балу.

— Ну чего ты вся такая дерганная? — спрашивает Димка, — Так нравится он тебе?

— Не знаю, — смущенно отвожу я глаза.

— Ну хочешь поставим его на место? Ты со мной будто бы. М-м, что скажешь? Пусть Ряба с этим индюком зажигает, а ты будь выше.

— Дима, — осекла я его.

— Чё Дима? Пошли танцевать! Все будет путем.

— Ну, ладно. Пошли, — кивнула нерешительно я.

И были танцы. И взгляд Гордеева, что прошил меня насквозь, когда руки Седых слишком настойчиво блуждали по моему телу. Вот только эффекта я добилась совсем обратного. Он поманил Олю. И та, как послушная марионетка, последовала за ним.

И я тоже.

Пока не увидела их в темноте пустого кабинета. Рябова на столе и ее платье неприлично задрано почти до пупа, ноги раздвинуты в сторону и между ними стоит он — мальчик, которому я подарила свое сердце.

С Осеннего бала я тогда сразу же уехала, а потом все выходные прорыдала в подушку.

Глупая. Влюбленная. Обманутая.