Глава 4
POV Стас
— Вот и июль почти прошел, пацаны, — потянулся своим жилистым телом мой друг Ванька и закинул руки за голову, подставляя веснушчатое лицо, редкому этим летом, ультрафиолету.
Питер. Солнца. Точка. Нет.
— Еще месяц и опять школа, — почти захныкал Макс.
— Заткнись! — заорал Вадим, — Ну хорошо же сидим! Зачем этот клоповник вспоминать…
— А я хочу в школу, — мечтательно закатил глаза Ванька, — у Юльки Дорониной из параллели такие дыньки наросли, м-м?
— Это ты когда и где увидеть успел? — встрепенулся Макс и приподнялся на песке.
— Вчера, когда с предками закупаться ездили в магазин, — мечтательно потянул парень, вглядываясь вдаль Финского залива.
— Ништяк, — пропел Вадик и облизнулся.
— Э! Вы губу закатайте! Моя Юлька, я на нее давно уже глаз положил, — насупился Ванька и пацаны заржали.
Я же только кинул усталый взгляд на друга и в, казалось бы, сотый раз прокрутил ленту соцсети. Сколько раз за последние два месяца я обещал себе, что не буду этого делать? Много. Просто овер-до-хрена!
— Опять наш Гордый ушел в нирвану, — услышал я чей-то голос, но головы не поднял, залипая на новой фотографии белокурой стервы.
Селфи. Улыбается как будто бы мне, в глазах — целый океан и я перед ним всего лишь жалкая щепка в море. Красивая как сон. Хорошая.
Недостижимая.
— На фига ты ему ту фотку тогда показал?
— А я чо знал, что так будет?
— Гордеев, алё! Прием-прием, как слышно?
— Да тут я, — отмахнулся и бросил последний взгляд на экран.
— Чо хоть за телка, расскажешь? А то пялишься на нее как шальной, — толкнул меня кулаком в плечо Макс.
А я не знаю, что ответить. Я, Стас Гордеев, зарекался смотреть в сторону мажористых прилизанных девчонок, а тут поплыл. Юзать — да, но вот чтобы так… Разве мало мне примера отца? Ничего толкового не выйдет. Расклад будет один, даже если я в три погибели вывернусь. Тем более, что она в Москве, а я в Питере. И между нами, как минимум, целая социальная пропасть.
— Да так, фуллхаус — умная и красивая. Что еще надо, чтобы я ее запомнил? — и натянуто заржал, но парни моей тихой истерики не заметили. И то хлеб.
Зато дома меня опять жрали черви сомнений и непонятных, изматывающих желаний. Когда-то родной и бесконечно любимый город опостылел, внезапно стал серым и неинтересным. И где бы я не находился, я знал — ее мне не встретить. И ведь когда-то еще было терпимо, когда вернулся, когда отец горделиво хлопал меня по плечу, принимая в семейный бюджет деньги за мою победу. Когда я четко для себя понимал — ну встретил и встретил, подумаешь…
Что девчонок мало в Питере симпатичных?
Оказалось, что ни одной. Все мне теперь виделись блеклыми и выцветшими. Разговоры ни о чем, прикосновения без смысла, взгляды полные пустоты. Гимнастика, не приносящая никакого удовольствия. Нет азарта. Он весь остался в чертовой Москве и меня тянуло туда как магнитом.
Цветасто выматерился. Подошел к столу и отыскал в вазе ту самую черную визитку, покрутил в руках, пару раз назвал себя идиотом и оленем. Помогло. Кинул жалкую картонку обратно и потопал в душ, где, упершись руками в кафель, вновь вспомнил улыбающееся лицо.
Господи, да сколько ж можно-то?
Через неделю за ужином сам не понял, как спросил у отца, изображая крайнюю степень незаинтересованности.
— Теть Зина так и живет одна?
— Маринка обещалась приехать по весне, но так и не удосужилась проведать мать. Сволота неблагодарная! — ответил отец и вновь заорудовал ложкой.
— Жаль ее, — выдал я, кусая нижнюю губу, еще не понимая, на что решусь. Да и решусь ли.
— А мог бы с ней жить, если бы в прошлом году спонсору не отказал. Кому нужен аттестат обычной государственной школы, м? Никому! А вот закончил бы…
И батя продолжил бубнить очередную тираду по поводу моей недальновидности, мол Питер — дно, а Москва — это место силы. Как будто сам забыл, к чему его учеба в столице привела. Да уж, услужливая память у моего старика.
Решил освежить:
— Смотрю, тебя в свое время Москва прям преобразила, — и голос мой сочился ядом.
— Зато у меня есть ты, — грустно заключил отец и отхлебнул чая из кружки.
Надо ли вам говорить, что последующие семь дней я варился в противоречиях? Но да! Ведь у меня был пример перед глазами. Уж кому, как не мне, надо было бы понять, что я и золотые девочки живут на разных планетах. И вместе быть никогда не смогут. Но я упорно думал о ней, а еще почти каждый день доставал из злополучной вазы картонку, пока однажды, в середине августа не сдержался, а потом и не набрал номер, что значился на визитке.
Ах, если бы только на том конце провода не взяли трубку. Ах, если бы…
— Слушаю, — от звучного голоса Толмацкого я вздрогнул и на пару мгновений даже растерял всю свою смелость, — говорите!
— Здравствуйте, — прочистил я горло и перешел к сути своего звонка, — Александр Дмитриевич. Это Стас Гордеев, вы мне дали свою визитку, а до этого сделали предложение по учебе.
— А-а, ну что-то такое припоминаю, да, — ответил мужчина и сердце мое рухнуло куда-то в пятки.
Я почти смирился со своим идиотским решением, а тут такое. А в следующий момент меня добили.
— То было предложение одного дня, Стас.
Где-то тут меня и закоротило, а потом и бомбануло. Вот же богатое мудло! И да, злость я сдержать не смог.
— Ну и чудесно, — почти выплюнул я.
— Да неужели? — хохотнул мужчина в трубку.
— Ага. Все, что ни делается — все к лучшему. Значит, ваше предложение действительно было так себе. Найду получше.
— Ну найди, — с улыбкой в голосе благословил меня Толмацкий, а я не выдержал и отключился первым.
Телефон чуть к чертям не разбил, а потом выбежал во двор и там почти час истязал тело на турниках, пока руки не начали дрожать от бесконечных подтягиваний и отжиманий.
Где-то много после зло зарычал, припустил домой и долго стоял под ледяными каплями, пытаясь вытравить из мозгов Ёе идеальный образ и те сладкие мысли, в которых я учусь целый год в одной с ней школе, в одном с ней классе.
Сидя, за одной с ней партой.
А теперь ничего этого не будет, потому что чертов богатенький Буратино сказал мне «нет».
— Мудак! — заорал я и все-таки разбил руку о кафель ванной комнаты.
Неделю я ходил сам не свой, про себя костеря гребаного Толмацкого всеми известными мне нелицеприятными эпитетами. Кем он только не был в моих мыслях, ой! И я руку даю на отсечение, что все то время этому богатею икалось, и днем, и ночью. Жестко икалось!
Сам же я раз пятьсот залезал на сайт той самой школы и вчитывался в правила поступления. Долбанутые, скажем так, правила. Либо у тебя должно под подушкой лежать лишние полтора мульта, либо у тебя должен быть спонсор, чтобы закрыть все издержки заведения.
Издержки, черт их раздери!
Форма — раз. Форма спортивная — два. И не абы какая, а от именитого дизайнера. На кой-то хрен заграничный паспорт — три. Оплата экскурсий и соревнований — четыре. Вступительный взнос — пять.
Это не школа, эта туфта какая-то на палочке! А-р-р!
И никакие супер-пупер оценки спасти моей ситуации не смогли, никакие достижения тоже. Либо бабки, либо спонсорство — все.
И я пошел дальше — начал шерстить все государственные школы, что были рядом с «Золотой Лигой». Задача заведомо провальная, как я позже понял. Ведь заведение, где училась моя белобрысая заноза, было закрытого типа и даже, умудрись я поступить сейчас учиться где-то рядом, то максимум, что бы мне светило — это лицезреть как она приезжает на учебу, а потом и уезжает.
Ну такое…
И я в который раз понял, что проиграл. А потом снова разнес в пух и прах руку, усердно утрамбовывая кулак в плитку в ванной комнате. Потрескалась. Отвалилась. Отец поджимал губы, качал головой, но исправить нанесенный ущерб помог. Благо, что не спрашивал причины.
А что я ему отвечу? Сам не знал, что со мной творится, потому что…да потому что вляпался я, по все видимости, в какое-то дерьмо, а как вылезти из него ума не приложу!
И единственное, что было неизменно изо дня в день, так это перед сном достать телефон и до искр перед глазами смотреть на ее фотографии, вылизывать взглядом идеальные черты, представлять, что когда-нибудь я буду делать это не мысленно и не на расстоянии, а максимально близко, руками, губами и языком. А потом…
Боже, я идиот! Поплыл на девчонку, которую видел от силы пяток раз!
Матерился, чертыхался, ругал себя последними словами, а дальше переходил на полоскание Толмацкого, обещая себе, что еще утру его самодовольный нос. Вырасту, стану крутым и утру! Еще бегать за мной будет и просить, чтобы я снизошел до работы в его компании, а я буду хмыкать и поджимать губы, давая понять, что не заинтересован.
Вот! Именно так. Только так!
Но все мои планы накрылись медным тазом, когда ровно за неделю до начала учебы я получил смс сообщение от неизвестного адресата с очень странным содержанием:
«Собирайся. Билет на самолет во вложении на твоей почте вместе с договором на спонсорскую поддержку. И без фокусов, линейка первого сентября в час дня».
Чё?
Перечитал сообщение раз пять, боясь поверить в то, во что хотелось. Но я еще помнил вкус прошлого облома. Отвратительный вкус, вот, что я вам скажу.
Достал порванный кусок черного картона из вазы и собрал его как пазл, сверил номер. Присел на стул, вздохнул устало. Вспыхнул.
— Вот же упырь! — взревел я, — Козел! Богатенький хрыч!
— Сын, ты тут чего буянишь? — заглянул в комнату отец.
— Да ничего, папа. Просто поорать захотелось. Переходный возраст, все дела, — скривился я и родитель принял мои слова за удобоваримое объяснение. А я вновь принялся чертыхаться и трясти кулаками невидимому противнику.
И как же хотелось послать его в задницу, вот кто бы знал! Аж прямо руки чесались написать Толмацкому забористое:
«Идите дядя, идите и больше не отсвечивайте».
Конечно, я ничего такого не исполнил, только включил старенький, убитый почти в хлам компьютер и принялся ждать, когда загрузится рабочий стол. Нетерпеливо тряс ногой, пару раз хотелось пнуть бесполезную железяку за медлительность. Но сдюжил. А там уже и почтовый ящик запустил, кусая губу и переживая, чтобы там оказалось обещанное.
Оказалось!
И билет на тридцать первое, а еще договор, в котором было сказано, что Толмацкий Александр Дмитриевич берет на себя все расходы по обеспечению мне достойного обучения в частной экономической школе «Золотая Лига», а также питание на ее территории и проживание.
А вот последнее на кой мне черт?
Тут же открыл сообщение и настрочил:
«Мне есть где жить», — решил зайти без приветствия, раз и он не озадачился этим.
«Не вопрос. Поправим», — прилетело тут же в ответ.
«И развозка мне не нужна. Мне в подземку не западло спуститься», — решил добавить я между делом.
«Ах, ну если не западло…»
Чертыхнулся, фыркнул, откинул в сторону телефон, а потом вновь схватил, читая очередное послание.
«Тогда напиши мне адрес, куда прислать форму, самостоятельный ты мой».
И я тут же, не дожидаясь согласования с отцом и теткой, выдал московский адрес своего будущего проживания:
«Амундсена, 17, корпус 2, квартира 77».
«Ок».
Вот так и затянулась на моей шее удавка. Прочно. На долгие-долгие годы. Потому что в договоре четко значилось, что я должен не просто отработать после института вливаемые в меня вложения, но еще и, ко всему прочему, поступить в правильный вуз, на правильный факультет, чтобы принести максимальную пользу тому, кто решил за меня вписаться.
Из-за бабы, Стас!
Конченный я дебил. Ой, ё…
Вздохнул, покачал головой и вышел из комнаты, находя отца на балконе, занятым перебиранием всевозможных крючков и снастей. Батя у меня на рыбалке был помешан.
— Пап, — окликнул я его и сел перед ним на шаткий табурет.
— Ась? — поднял он на меня свои усталые глаза.
— Пап, ты позвони теть Зине, пожалуйста. Скажи ей, что я у нее до весны поживу. Ладно? — и даже дыхание затаил, пока ждал ответа от родителя.
А тот, знаете ли, даже не торопился что-либо мне отвечать. Он лишь откинулся на спинку своего стула и долго, пристально сканировал на меня.
— И где будешь учиться? — наконец-то задал он вопрос.
— Частная школа «Золотая лига». Потом МГИМО и факультет финансовой экономики, а после два года отработки в той компании, что назовет спонсор, — разложил я по полочкам свою обозримое будущее.
— Из-за бабы? — почти пригвоздил меня взглядом отец и я отвернулся. Не смог выдержать его препарирующего взгляда, — Я тебе вопрос задал, Стас!
Тяжелый вздох и я прикрыл глаза, понимая, что судьба поимела меня во все щели.
— Да, — ответил и встретил тяжелый взгляд бати.
— Я думал ты умнее.
— Я тоже, — встал и покинул балкон, не в силах смотреть в лицо своему позору.