Глава 22

Инга

Дверь подъезда захлопывается за спиной с тяжелым металлическим грохотом. Я вздрагиваю. Похоже, сломался доводчик. Может, сегодня день такой, что все ломается? Какой-нибудь ретроградный Меркурий… Я так точно едва держусь. Обнимаю себя руками, не в силах продвинуться дальше первой ступеньки. Делаю глубокий вдох, поражаясь тому, насколько он выходит болезненным. Прижимаюсь спиной к холодной двери. Закрываю глаза. И, кажется, слышу, как ревет мотор Андреевой машины, как шуршат по асфальту шины. А потом звук двигателя становится тише и стихает вовсе.

Все. Он уехал. Не передумал. А ведь наивная часть меня до последнего верила, что вот сейчас дверь распахнется, и он ворвется в подъезд. Злой, растерянный, не понимающий, что делать дальше, но все равно не способный оставить меня одну.

Не случилось. Я такая, блин, фантазерка!

Медленно сползаю по двери вниз.

Плевать на платье, которое наверняка соберет всю грязь с подъездного пола. Плевать на прическу, макияж, каблуки и клатч… Один черт в него не помещается даже половина необходимого! Кто их вообще придумал?!

Сажусь прямо на порожек. Руки трясутся, как у запойного пьяницы. Дрожь рождается на кончиках пальцев и, поднимаясь выше, проходит по предплечьям и плечам, углубляясь под кожу. Меня начинает колотить так, будто я несколько часов простояла на морозе. Хотя в груди невыносимо печет.

Вот тебе и «не надышусь».

Зажимаю рот ладонью, но первый всхлип все равно прорывается наружу. Следом второй, и третий. Я плачу некрасиво. Захлебываясь и подвывая. Меня скручивает. Нос закладывает. Воздуха не хватает. А любые попытки взять себя в руки заканчиваются новым витком истерики.

Что мне делать? Что мне, мать его, делать? Написать ему? Позвонить? Или, напротив, дать время, чтобы… Чтобы что? Чтобы он убедился, что с моей головой все в порядке? И сколько же мне этого ждать? День? Два? Неделю, может быть? Или, чего уж, месяц?

И я подожду. Но что потом? Ведь никто не обещал, что за это время Андрей передумает. А если сегодняшний вечер вообще был последним?

От этой мысли противно тянет под ложечкой. Живот сводит таким липким, животным страхом, что становится трудно дышать. Нет. Нет… Только не это.

Я ведь только обрела их. Только привыкла просыпаться рядом с любимым мужчиной. Варить ему по утрам кофе. Слушать Катину бесконечную болтовню. Спорить с Андреем из-за какой-нибудь ерунды. Строить планы не на выходные, а вперед на целые годы. Их дом стал моим домом. Их семья стала моей. А теперь меня тупо выставили из их жизни. Словно все, что было между нами, ничего не значило. Словно я все это время заблуждалась, думая, что для него наши отношения важны не меньше моего.

Всхлипнув, заставляю себя подняться. Ноги не держат. Каблук соскальзывает со ступеньки. Я едва не падаю, и почему-то это ужасно меня смешит. Может быть, потом что я упала гораздо раньше. Упала и разбилась.

До чего же глупо.

Весь день я готовилась к этому вечеру. Два часа просидела в салоне. Купила платье. Волновалась, понравлюсь ли Андрею. Хотела, чтобы он мной гордился. И ведь гордился. До того момента, пока не узнал правду. Хотя… Нет. Не правду. Ее уродливую, искореженную версию, которую ему преподнес Гуськов.

Чертов Миша.

Стоит вспомнить его, как меня передергивает от злости. Вот чего он добивался? Вернуть меня? Наказать, выставив сумасшедшей? Смешно, но даже сейчас я не верю, что он бы стал делать мне что-то во вред. А значит, Миша реально переживал за мою психику. Дурак! Ну, какой же дурак… Или это я дура?

Меня начинает мутить. Зажимаю ладонью рот и быстро поднимаюсь по лестнице. Ключ не сразу попадает в замок. Металл скребет по двери. Руки не слушаются.

Когда, наконец, оказываюсь внутри, поражаюсь тому, насколько чужой кажется собственная квартира. Как-то очень быстро она превратилась из настоящего дома в место, где просто лежат мои вещи. Я все чаще ночевала у Андрея, постепенно перетаскивая в его квартиру все больше тряпок и косметики. Купила даже свой любимый чай… Я так торопилась стать частью их с Катей жизни, что сама не заметила, как перестала жить своей собственной.

Скидываю туфли. Одна отлетает к стене. Вторая остается посреди прихожей. Клатч падает рядом. Прохожу в комнату и останавливаюсь перед зеркалом, не узнавая незнакомку в отражении. Волосы у нее все еще уложены красивыми волнами. Темно-синее платье идеально сидит по фигуре. Только лицо распухло и посерело.

Вот тебе и королева.

Истерично всхлипнув, завожу руки за спину, чтобы расстегнуть молнию. Неудобно страшно. Дергаю сильнее. Ткань натягивается. Еще немного — и порвется. Да и плевать. Вряд ли я когда-нибудь захочу еще раз надеть это дурацкое платье. Срываю ткань с плеч и позволяю ему упасть на пол бесформенной тряпкой. Следом отправляются серьги и нижнее белье.

Мне хочется смыть с себя этот поганый вечер. Запахи... Да даже прикосновения Андрея. Или хотя бы этот его взгляд в машине. Особенно этот взгляд. Будто он вдруг увидел вместо меня кого-то другого. Опасного и чужого.

В ванной открываю воду и забираюсь под душ, не дожидаясь, пока стечет вода. Ледяные струи впиваются в кожу тысячами острых игл. Я вскрикиваю, но не отхожу. Пусть. Может, хоть это приведет меня в чувство. Тру лицо ладонями. Черная вода стекает по пальцам, груди и животу. Продолжаю тереть кожу, хотя макияж давно смыло. Жаль, нельзя так же стереть с лица то, что Чарского оттолкнуло. Что-то же это сделало!

Почему я вообще испугалась? Потому что он узнал то, что я так долго прятала, просто потому что не находила слов, как это, блин, объяснить и не прослыть маньячкой?

Да, я с первого дня ощущаю Катю своей. Но разве это значит, что я хочу вытеснить из ее существования память об Эле? Нет. Боже, конечно, нет. Я просто люблю! Катю. Андрея... И именно поэтому так больно, что его любви не хватило, чтобы довериться мне безоглядно.

Сползаю по кафелю на дно ванны. Обхватываю колени руками.

А вдруг он действительно не вернется? А вдруг это конец? Что если он решит, что не может рисковать Катей? Попросит меня больше не приходить. Заблокирует номер. Передаст мои вещи через Анну Сергеевну. Или просто отнесет к магазину.

Как тогда он… Как Катя?! Она же наверняка будет ждать!

И как мне самой с этим жить? Как работать? Улыбаться покупателям. Обсуждать с Лизой продажи. Возвращаться сюда по вечерам. Ложиться в пустую кровать. Каково это — знать, что в двух минутах ходьбы есть дом, где живут двое самых дорогих мне людей, и не иметь права даже подойти к двери?

Нет. Это невозможно. Я не смогу. Но что мне остается? Бежать за Андреем? Доказывать? Умолять довериться мне? Так ведь чем яростнее я буду настаивать на своем, тем безумнее буду выглядеть. Это такая ловушка! Молчишь — значит, что-то скрываешь. Объясняешь — оправдываешься. Плачешь — нестабильна. Злишься — опасна.

Что бы я ни сделала, велик шанс, что это будет использовано против меня. Значит, мне остается только одно. Исчезнуть. Хотя бы на время.

Эта мысль приходит внезапно и сначала кажется такой же безумной, как все произошедшее за последнюю пару часов. Но если остаться здесь, то я смогу в любой момент сорваться. Нет, день или два я, наверное, выдержу. Убедив себя, что просто даю Андрею время. А потом, и к бабке не ходи, сама не поняв как, окажусь возле их с Катей дома. Войду следом за каким-нибудь собачником, поднимусь по лестнице и буду стоять перед дверью, не решаясь нажать на звонок. Или может, даже решусь. Позвоню. Попрошу, чтобы он меня выслушал. И в очередной раз попытаюсь доказать Чарскому, что я не опасна для его дочери. Но тем самым лишь распишусь в обратном, вряд ли сумев сдержать бурлящие внутри эмоции.

Дурдом.

Нет. Однозначно, мне нельзя оставаться так близко от них. Это издевательство. Не уверена, что смогу не прислушиваться… Не проверять каждые пять минут телефон. Не караулить его возле лавки в надежде подстроить якобы случайную встречу. На самом деле я, сама того не желая, уже начинаю прикидывать варианты.

Поднимаюсь с пола, выключаю воду и заворачиваюсь в полотенце. Картинка в зеркале лучше не становится. Даже наоборот. Мокрые волосы облепили лицо, веки опухли. Выгляжу так, будто меня неделю держали в подвале. Ну и куда я могу отправиться в таком виде?

Ясное дело — к родителям. У них за городом большой дом. Места хватит. Скажу, что устала. Что захотелось пожить у них. Мама, конечно, поймет, что дело нечисто, но приставать с расспросами не станет — она у меня деликатная. Отец и вовсе ничего не заметит. Мужики в этом плане как слепые котята. И это хорошо. Очень хорошо. Отличный план.

Уеду хотя бы на несколько дней. Выиграю немного времени. Для него. Для себя. Может, за это время Чарский поймет, что я не представляю угрозы. Что не собираюсь преследовать его дочь, караулить возле садика или строить алтарь из Катиных фотографий.

Смешно. От одной мысли, что теперь мне нужно доказывать собственную вменяемость, противно колет в носу. Резко разворачиваюсь и выхожу из ванной. Решение принято. От этого не становится легче, зато появляется хотя бы видимость цели. Надеть белье. Найти спортивную сумку. Собрать вещи. Зарядку. Косметику. Ноутбук. Документы.

Не думать. Главное — не думать.

Навожу суету. Распахиваю шкаф, стаскиваю с полок первое, что попадается под руку. Джинсы. Удобный хлопковый костюм с зипкой. Белье. Все летит в сумку бесформенной кучей. Половина вещей наверняка не сочетается между собой. Плевать. Я не на модную неделю еду.

Застегиваю сумку. Коленом придавливаю набитый верх и тяну молнию. Все. Можно ехать. Или… Взгляд магнитом притягивается к антресоли. Наверное, я не обязана этого делать. Я вообще не в том состоянии, чтобы принимать решения, касающиеся прошлого. И могу вернуться к этому позже. Завтра. Через месяц. Когда-нибудь. Только я уже знаю, что никакого «когда-нибудь» не будет. Я годами не могу открыть эту коробку без того, чтобы меня не размотало на лоскуты. Перевожу ее с места на место. Прячу подальше. Но всегда оставляю в зоне прямого доступа, чтобы иметь возможность в любой момент вернуться к своему неслучившемуся прошлому.

Подтаскиваю стул. Забираюсь на него, встаю на носочки. Пальцы нащупывают край картонной коробки, задвинутой подальше к стене. Сверху сыплется пыль. Чихаю, теряя равновесие, чуть не падаю со стула, но все-таки вытаскиваю коробку на свет божий и прижимаю к груди. Она легкая. Почти невесомая. А ощущение такое, что я держу в руках огромный пласт своей жизни. Крышка немного съехала. Из щели выглядывает уголок розовой ткани. Прижимаю крышку плотнее, потому что мне не нужно ничего пересматривать. Я прекрасно помню, что там лежит. И даже в каком порядке.

Три года я таскаю ее за собой. Из одной квартиры в другую. Из брака в развод. Из прошлого в настоящее. Говорю себе, что просто храню память. А на самом деле просто не могу заставить себя перевернуть эту страницу жизни.

Гуськов оказался прав хотя бы в одном. Я так этого и не пережила.

И если хочу доказать не Андрею, себе, что Катя — не замена, будет правильно, наконец, отпустить прошлое.

Нет, конечно, я не смогу выбросить это все… При одной мысли об этом меня охватывает самый настоящий ужас. Но, может быть, и не нужно выбрасывать. Можно же это просто убрать с глаз долой. Отвезти коробку к тем же родителям. Поднять ее на чердак. И оставить там, среди старой мебели, елочных игрушек и коробок с моими школьными тетрадями.

Это решение также причиняет мне много боли. Но это совершенно другая боль. Чистая, что ли. Непохожая на ту, что разрывает меня из-за ссоры с Андреем.

— Прости, — шепчу, — что так долго не могла тебя отпустить. Прости меня, малышка…

Слезы освобождения катятся по лицу. Наверное, стоило это сделать раньше. Но я была не готова.

Ставлю коробку поверх сумки. Вот теперь все. Я уезжаю. Потому что если останусь, обязательно сделаю что-нибудь, о чем впоследствии пожалею. А мне нужно хотя бы раз поступить правильно. Даже если правильное решение сейчас ощущается точь-в-точь как бегство.

В раздумьях кручу в руке телефон. Как я и предполагала, от Чарского нет никаких весточек. Ну и ладно, да? Я предполагала, что именно так и будет.

Открываю наш чат. Пальцы выстукивают:

«Я уезжаю к родителям. Не ищи меня».

Смотрю на написанное и стираю последние три слова, поражаясь тому, откуда во мне взялось столько пафоса. Да и с чего я взяла, что он вообще станет меня искать?

Оставляю только:

«Я несколько дней побуду у родителей».

Отправить? Большой палец зависает над экраном. Нет. Надо будет — сам спросит. А если нет… так тем более, зачем лезть человеку в душу?

Гашу экран и убираю телефон в сумку. Закрываю квартиру. Прижимаю коробку крепче и начинаю спускаться.

На улице уже светает. Будто ничего не случилось, начинается новый день.