Глава 9

Инга

Просыпаюсь я не от будильника. А от запаха кофе. Настолько крепкого, что его аромат смог бы поднять меня даже мертвую.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, который час и почему мне так хорошо. Потом открываю глаза, вижу Гуськова и… вспоминаю. Становится чуть-чуть неловко.

Миша стоит возле кровати полностью одетый. Белая рубашка. Темно-синий пиджак перекинут через руку. Волосы еще влажные после душа. В руках та самая кружка.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Который час?

— Восьмой.

— Господи. Еще спать и спать, — я демонстративно потягиваюсь, деликатно прикрыв голую грудь одеялом. И лишь после протягиваю руку за кружкой. Гуськов не отдает.

— Это мой.

Разочарованно стону:

— Так всегда! А мог бы и меня побаловать.

— Да шучу я. На… А ты, значит, правда теперь до обеда харю плющишь?

— Нет, — снова зеваю. — Максимум часов до десяти. А что?

— Да ничего. Просто интересно узнавать тебя новую, — усмехается Миша, усаживаясь задницей на тумбочку. А я подвисаю, думая о том, что переспела с ним ровно по противоположной причине. То есть… Чтобы вспомнить, какой я была раньше. Еще до того, как жизнь сломала меня о колено.

— Осторожно. Она хлипкая, — сиплю, кивнув на тумбочку. Гуськов встает. Я делаю первый глоток и чуть не давлюсь, потому что мой кофе сладкий. Когда-то я действительно пила только такой. Потом перестала. Почему? Не знаю… Как-то само собой вышло.

Миша замечает выражение моего лица.

— Не понравился?

— Понравился.

— Врешь.

Я опускаю взгляд в кружку. В черной поверхности кофе дрожит солнечный блик.

— Просто я давно не пила сладкого.

— Вот как? Мне многое о тебе предстоит узнать.

— Это тебя пугает?

— Нисколько. — Миша косится на часы, хлопает себя по ляжкам. — Так, я побегу… Мне еще домой надо заскочить переодеться.

— Бедный, — вздыхаю я, сползая по подушке.

— Бедный я бы был, если бы спал до обеда, — отбивает подачу Гуськов.

— Ой, все... Иди уже, — смеюсь я. Он тоже улыбается, и вдруг становится легко-легко. Будто между нами не было развода. Будто не было всех этих лет. Будто вчерашний вечер действительно что-то да значит.

Но ведь нет. И я сникаю…

Миша наклоняется, целует меня в макушку и направляется к двери.

Уже в коридоре оборачивается:

— Сегодня увидимся?

Растерянно пожимаю плечами. Мне почему-то сложно ответить на этот, казалось бы, довольно простой вопрос. Вот же он… Я на него смотрю. На мужчину, которого когда-то больше жизни любила. И не могу с точностью сказать, сохранилось ли хоть что-то от этого чувства. У меня. У него. Или мы просто увязли в прошлом — времени, когда были действительно счастливы?

— Созвонимся, — выдавливаю из себя, наконец.

Гуськов кивает, просканировав меня пристальным, все подмечающим взглядом, но не торопясь ничего комментировать.

Через пару минут дверь за ним закрывается. В квартире снова становится тихо. Я устраиваюсь в кровати поудобнее и делаю еще один глоток кофе.

За окном начинается новый день. Просыпается город. Куда-то спешат люди. Гудят машины. Где-то лает собака. А в голове зудит вопрос — интересно, проснулась ли Катя? Как она себя чувствует? Чем завтракает? Какие у нее остались впечатления после вчерашнего дня? И какие планы на этот?

Ну, какого черта, а?! Я так надеялась, что выбью из себя эту дурь… А оно вон как. Не помогли ни ночь, проведенная с Гуськовым, ни наши разговоры.

Стоило остаться одной, и мысли о Кате снова полезли в голову. Вот как быть? Может, просто не стоит им сопротивляться, надеясь, что когда-то это все же забудется?

Телефон на тумбочке коротко вздрагивает. Я даже не смотрю, кто это. И так знаю — Миша. Если уж он проникает в жизнь, его мгновенно становится очень много — такой он человек. Когда любишь, кстати, это совершенно не напрягает. Но я ведь не уверена, что люблю!

Я все же открываю сообщение. И фыркаю, разглядывая селфи Гуськова.

«Ты не попросила меня отписаться, когда я доберусь, но вот! Жив-здоров».

Тон несколько обиженный. Он уже переоделся. Фото сделано в отражении зеркала в лифте. В одной руке кофе — в другой телефон. Влажные после душа волосы. И довольная физиономия.

«А еще прекрасно выглядишь», — резюмирую я, чтобы потешить Мишкино огромное эго. А как иначе? Он выглядит таким счастливым! Будто все, чего я ожидала от этой ночи, получил именно он! И что? Он счастлив. Настолько счастлив, что шлет селфи в восемь утра. Миша. Который терпеть не может фотографироваться.

Откинувшись на подушки, я прикрываю глаза. Вот черт. А ведь вчера мне казалось, что мы оба прекрасно понимаем, что происходит. Двое взрослых людей. Общее прошлое. Одна на двоих боль. Сложный вечер. Казалось, что тут можно додумать? А Гуськову, кажется, удалось. Не зря же, проснувшись утром, Миша первым делом подумал обо мне? А я — о Кате. Огромная разница, правда? Настолько большая, что теперь вообще непонятно, что с этим делать! Кажется, я сделала только хуже.

Откладываю телефон на кровать и перевожу взгляд на потолок. Ну и что мне с этим всем делать? Ответа, разумеется, нет. Зато есть кофе. Есть несколько свободных часов этим утром, раз уж Лиза запретила мне появляться в лавке раньше одиннадцати. Не так уж и мало, правда?

Вздохнув, я сползаю с кровати и направляюсь в душ. Потом долго выбираю между йогуртом и омлетом. Побеждает лень. Поэтому завтрак у меня королевский: кофе и кусок сыра. Моя мама сейчас бы перекрестилась, а потом заставила бы меня съесть тарелку манной каши. К слову, судя по тому, что она вчера не приехала и не позвонила, она тоже нашла в себе силы двинуться дальше. А вот в прошлом году мы, помнится, прорыдали полдня. Я не обижаюсь, потому что и сама вчера почти не думала о дочери. Точнее, думала, но о живой!

Какой же дурдом… Налицо раздвоение личности!

Я то бегала по лавке, помогая украшать зал, то, когда все пришли, носилась за Катей. Поправляла ее корону. Вытирала нос. Искала потерянные карандаши. Слушала ее болтовню. Смеялась над ее шутками. И ни разу... Ни единого раза... за тот день я не вспомнила о своем выкидыше.

Сейчас за это мне мучительно стыдно, да...

Все бросив, я вновь лезу на антресоль и достаю коробку с детскими вещами. А в голове крутится, что мы с Гуськовым так и не определились, как назовем дочь. Конечно, у нас на примете было несколько вариантов, но окончательное решение мы планировали принять постфактум, когда увидим малышку. Имя «Екатерина» кстати сказать, среди наших заготовок не было.

Меня будто кто-то бьет под дых. Только сейчас доходит, что вчера я… Я как будто предала свою нерожденную девочку, погнавшись за счастливой фантазией. И, наверное, тем самым здорово обидела…

Кого, Инга?! Ну, кого? Малышку, которой было не суждено родиться? Бред! Просто хватит себя накручивать!

Усилием воли останавливаю карусель из чувства вины, самобичевания и прочей дряни. Господи, как же я от этого всего устала! Чтобы отвлечься, хватаю телефон и сама набираю маму.

Та долго не отвечает. Наконец, в трубке звучит вполне бодрое:

— Привет, Ингуш. Ты чего в такую рань звонишь? Случилось что-то?

— Пару свободных часов случились, — смеюсь в ответ.

— А-а-а! Ну, это хорошее дело. Чем занимаешься?

— Да так. Рефлексией. А ты где? Что у тебя гремит в трубке?

— Так на рынке я, Ингуш.

— На рынке?

— А что тебя удивляет?

— Ничего. Просто...

Я замолкаю. Потому что ответа у меня нет. Шум на заднем плане? Чьи-то голоса? Музыка? Чужой смех? Звуки обычной жизни?

— Вчера было три года, как…

— Я помню, Ингуш.

— Да? А я думала, забыла, раз даже не позвонила.

— Не забыла, но считаю, что достаточно отгоревала. И ты, Ингуш. Сколько можно, правда? Мы три года подряд в этом варимся. Ты ревешь. Я реву. Твой отец ходит как привидение. И что? Кому от этого легче? Нет, все имеет конец. Даже боль.

— Ясно, — сиплю я.

— Ты никак обиделась? — волнуется мама.

— Нет. Не на что мне обижаться.

За окном проезжает машина. Где-то в подъезде хлопает дверь. А я сижу за столом посреди кухни и не знаю, как мне жить дальше, скукожившись вся, и в один момент будто став мельче.

— Бывают дни, когда даже я не вспоминаю, что…

— И хорошо, что не вспоминаешь. Хорошо! Нельзя увязать в прошлом. Нужно двигаться дальше.

— Да, — повторяю как мантру мамины слова. Так-то я полностью с ней согласна. Жаль, нельзя взять и по желанию отключить чувства. — Кстати, касательно прошлого… Тут Гуськов объявился, — меняю тему. Мама ахает:

— Да ты что! И чего говорил?

— Ну, он вроде как не прочь попробовать заново.

— А ты?

— А я не знаю. Так-то мы хорошо жили.

Мама некоторое время молчит. Я даже смотрю на экран телефона, проверяя, не оборвалась ли связь. Не оборвалась. Просто мама о чем-то крепко задумалась. А это всегда опасно. Потому что никогда не знаешь, что она вслед за этим выдаст.

— А ты его любишь?

Я морщусь.

— Мам...

— Нет, серьезно.

— Не знаю. Ну, какая любовь после семи лет брака и выкидыша?

— Ну, тогда не морочь человеку голову.

— Да при чем здесь «морочь», «не морочь»?! А как же уважение? Стабильность? Привычка, в конце концов.

— Инга, я Мишу люблю. Ты же знаешь.

— Да уж знаю.

— И всегда любила.

— На то были причины.

— Но жить с ним тебе, а не мне.

Я задумчиво ковыряю пальцем край коробки.

— Он хороший. Заботливый. Надежный. Почему нет?

— Ты у меня или у себя спрашиваешь?

— У тебя! Я не понимаю, в чем проблема?

— В том, что ты перечисляешь характеристики холодильника.

Я невольно прыскаю.

— Мам!

— Что мам? Хороший холодильник тоже надежный, удобный и служит долго.

— Ужас какой.

— Это правда.

— Тебе не кажется, что в твоем возрасте довольно инфантильно сводить отношения двух взрослых людей к любви, которая, если верить ученым, живет, дай бог, три года?

— А тебе не кажется, что ты слишком цинична для неполных своих тридцати? И вообще, напоминать мне о возрасте с твоей стороны бестактно!

Я хохочу.

— Значит, я циничная?

— Ты у меня жизнью битая. А потому недоверчивая. Ты боишься перемен, не хочешь ничего нового, вот и тянет тебя к Мишке, потому что рядом с ним ты чувствуешь себя в безопасности. Вот как я это вижу, доченька. Ты уж не серчай. Может, я и ошибаюсь. Сто лет же ни тебя, ни его не видела! И что у вас на уме — доподлинно не знаю. А чувствую — вот так, да. Как сказала.

Проблема в том, что я это чувствую точно так же! Слова матери попадают прямехонько в цель. Потому что именно об этом я все утро сегодня и думала. Потому что именно за этим, если уж быть честной, я вчера и пустила его в свою постель. Чтобы с ним, как на машине времени, вернуться в те времена, когда я еще верила, что впереди у нас долгая счастливая жизнь.

— Мам...

— Что?

— Я тебе говорила, что ты у меня самая лучшая?

— Было дело. Но знаешь что? Такое я с радостью послушаю еще не раз.

— Ты самая лучшая мама на свете. Я тебя очень люблю. Только сильно не зазнавайся.

Она смеется. Я тоже. Зажим в груди чуть-чуть расходится. В конце концов, самое худшее со мной уже случилось. И вот ведь — моя жизнь на том не закончилась.

— С тобой это невозможно. Ты меня держишь в тонусе.

— Ага. Так, а на рынке ты что забыла? — перевожу разговор с себя на более безопасные темы.

— Ой, а я не говорила? Я же решила переклеить обои в гостиной. С отцом, конечно, мы разругались вдрызг. Ну, ты в курсе, как он бесится, стоит мне достать рулетку. Но что уж. Мужчина — голова, а женщина — шея.

Я улыбаюсь, слушая, как мама вдохновенно рассказывает про какие-то каталоги, оттенки бежевого и очередную строительную катастрофу, которую собирается устроить в не так давно отремонтированном доме. Бедный папа. С матерью не соскучишься!

Наконец мы прощаемся. До одиннадцати еще есть время. Можно было бы снова завалиться в кровать. Можно было бы включить сериал. Можно было бы вообще ничего не делать. Но вместо этого я открываю шкаф. И зависаю. Потому что, оказывается, я совершенно не представляю, что надеть. А ведь еще вчера мне бы и в голову не пришло наряжаться. Что-то изменилось. И я не знаю, что.

Из глубины шкафа выглядывает платье. Темно-зеленое. Я давно его не носила. Сейчас и не вспомню почему. Снимаю с плечиков. Прикладываю к себе. Потом все-таки надеваю и подхожу к зеркалу. А ведь я очень даже ничего. Неудивительно, что Гуськов, поправив свою самооценку в объятьях секретарши, вернулся.

Но вот ведь — это еще вопрос, принимать ли его назад?