Глава 67

POV Ян

Из дома вылетел как пробка из новогодней бутылки шампанского. И злой как сам черт!

Вот же стерва долбанная, в Китай она свалила! На три гребаных месяца!

Ни слова, ни пол слова. Ни-Че-Го!!!

Веселиться ей приспичило, по клубам ходить и заниматься беспорядочным сексом вдали от меня и моего контроля? Вот так вот просто? Раскупорил девочку и понеслась душа в рай, а тело по рукам, да?

Сел в машину, со всей дури хлопнув дверцей и зарычал, а потом и как одержимый заколошматил по рулю. Такая же, как и моя мать! Правильно говорят умники-мозгоправы — мы ищем себе партнеров по образу и подобию своих родителей. Вот и я отыскал. Выбрал на свою голову, придурок махровый.

Хотя, нет, Ярослава даже покруче мамаши моей непутевой будет. Эта хоть к одному трахарю бегала, а Довлатова по максимуму решила брать от жизни все.

Да пошла она! Скатертью дорога!

Хоть в Китай этот сраный, хоть в Тимбукту!

Мне двадцать один, сколько у меня этих Ярослав еще будет. П-ф-ф! Легион, если я только захочу. И плевать, что сейчас в грудной клетке разрываются петарды одна за одной, как на чертов парад Победы. Фиолетово! Это все пройдет, растает как прошлогодний снег, покроется тленом и зарастет, не оставив на мне даже шрамов.

Подумаешь, телка! Да, красивая. Да, в постели богиня. Да, мне с ней было так хорошо, как ни с кем. Ну и что? Я это переживу, а потом, когда у меня пройдет первый шок и я вернусь в свою городскую квартиру, выдохну и наконец-то порадуюсь, что все так замечательно сложилось.

Она больше не на расстоянии вытянутой руки, она далеко, и я не буду впредь смотреть назад. Теперь только вперед, в будущее, где нет места болезненным привязанностям и возможности, что кто кто-то может расколошматить тебе все в груди, отряхнуться и пойти дальше, не замечая, что ты весь переломанный. Больной. Отравленный.

И я снова мчу, не разбирая дороги в родные Хамовники, в квартиру, где все так привычно и знакомо, туда, где мне нужно было остаться, а не малодушно переезжать к отцу на Рублевку, чтобы склеить чертову ядовитую сводную. Склеил, идиот. Наглотался ее отравы. Сам себе по доброй воле мозги свернул.

Все. Теперь главное — не думать, не вспоминать, не анализировать. Нужно просто идти на кухню и сварить себе чашку крепкого кофе, а лучше две. А еще лучше, послать к чертовой матери этот гребаный кофе и взять из бара что-то покрепче. Глотнуть, прикрыв глаза, и выдохнуть наконец-то свое иррациональное напряжение.

Вот так. Хорошо. Песня. Сказка. Лепота.

Но как бы я не стремился вытравить ее из своей крови и мозгов, она вновь и вновь брала верх над моим разумом. Приходила во снах, смеялась надо мной, а еще, будто бы издеваясь, говорила, что любит меня. Что я — центр ее вселенной. После таких кошмаров я просыпался в холодном поту, а потом бродил как неприкаянный по своим элитным квадратным метрам и не знал, куда себя деть.

Выходил на балкон, прикрывал глаза, накачивал легкие ядом и погружался в воспоминания, где мы еще были вместе. Остров, солнце, пальмы, белый песок и она. Там все казалось идеальным. А теперь?

Я как зомби ходил к отцу в офис, работал столько, что, за свободное от учебы и сессии время, доработал дипломный проект, буквально вылизал его вдоль и поперек. А потом, спустя неделю, сел в кресло и удрученно подумал о том, что я не знаю, что мне делать дальше.

Мне не хотелось больше ровным счетом ничего.

Ступор.

Я смотрел в окно, но не видел солнца. Не видел людей, а только размытые силуэты. Не видел город, а только выжженную пустыню вокруг в себя. И, вопреки всему, я не радовался, что освободился, я вообще не чувствовал себя свободным. Только бесконечно одиноким.

И я ненавидел себя за то, что докатился до этого и начал чувствовать то, что не должен был чувствовать. И ее я тоже ненавидел. Страшным образом. Потому что скучал. Адски! Слышал смех, похожий на ее мелодичный перезвон и выбегал в приемную отца, но с досадой натыкался на незнакомую мне женщину. Замечал в толпе знакомый силуэт и рвался к нему, но развернув девушку, наконец-то понимал, что в который раз обознался. Иногда как собака мог идти сотни метров, учуяв дурманящий запах пряной сливы, но каждый раз разочарованно себя одергивал.

Она в Китае. Не в Москве.

Она забыла меня. Я ей больше не нужен.

Она берет от жизни все. Развлекается с другими парнями.

Я должен научиться ненавидеть ее, а не оголтело хотеть вернуть ее в свою жизнь.

Прошла еще неделя, а я был все там же — на дне. Метался как раненный зверь в клетке: учился, работал на износ, а вечерами нещадно колошматил грушу. Парни ко мне не совались, дважды что-то нецензурно рявкнул им и пресек бесполезные попытки покопаться в моем нижнем белье, так и отстали. Ветров, как всегда, советовал банальности:

— Тебе бы потрахаться от души, мальчик мой, и все пройдет, — и ржал как конь.

А вот Громов и Гордеев уж больно странно смотрели на меня. Будто что-то знали, но не смели мне об этом сказать. Но я не хотел слушать их замшелые выводы, я просто жаждал освободиться от этого странного чувства, что на живую перетирает в жерновах мои внутренности. И кажется, что там, за грудной клеткой уже и нет ничего, все перемолото и выдрано с корнями. Но пустоты я не ощущаю и освобождения от муки тоже. Там все еще нещадно ноет и свербит. Наверное, фантомные боли, но как же они меня достали.

И вот вечер субботы, а я один. Весь бабский список в своем телефоне я давным-давно уже забраковал — даже пытаться не хочется. Просто бездумно сижу на диване в своей гостиной и, казалось бы, в тысячный раз штудирую соцсеть своей сводной сестры. Теперь я, по крайней мере, знаю ее точное место дислокации — юго-запад Китая, город Чэнду. Профиль не закрытый и я могу смотреть из-за кулис на ее жизнь. Только вот, увы, здесь нет ни одного фото с ней, только панды, панды, панды и немного городских достопримечательностей.

Психую, как обычно. Откидываю телефон со злостью и направляюсь в гардероб. К черту эту долбаную девку, к черту мою зацикленность на ней, к черту все! Переодеваюсь поприличнее и вызываю такси. Оттуда, куда я еду, трезвыми не возвращаются. Слава Богам!

Пацанам звонить не собираюсь, иначе опять изведут своими почемучками. Я такой просто так, а не потому, что у меня что-то стряслось. Нет! У меня все зашибись и даже лучше. Будет! Уже совсем, совсем скоро. Если я, конечно, до того момента не сдохну.

Прохожу в клуб без проблем, здесь мне всегда рады. Кто-то бы сказал — золотой мальчик, VIP-персона и не ошибся бы, что уж там. Поднимаюсь на второй этаж и занимаю самую маленькую зону у перил. Делаю заказ, сканирую публику, вижу парочку симпатичных телок, с которыми я бы мог неплохо провести вечер и спустить пар. Веду глазами дальше и неожиданно натыкаюсь на тело. Кирюша, мать его, Евсеев. Сидит в компании каких-то таких же, как и он, прилизанных петушков. И смотрит на меня уж больно подозрительно, а потом, в очевидном отвращении, поджимает губы. Да, Господи ты, Боже мой!

Показываю ему «фак» и отворачиваюсь, отстранённо наблюдая, как симпатичная официантка разливает напиток в мой бокал. С персоналом я обычно не связываюсь, но эта ничего такая, ладненькая и смотрит на меня уж больно красноречиво. Улыбаюсь ей в ответ и прохожусь рукой по ее пятой точке. Зачетная задница!

Поднимаю глаза выше и утыкаюсь в ее бейджик. Да что б тебя!

«Ярослава».

Звездец!

Хотя, нормально. Какая мне разница? Обычное имя. И вообще, мне насрать на него с высокой горы!

— До скольки трудишься, милашка? — спрашиваю я у девчонки, и она вся аж вспыхивает от удовольствия.

— До двух, — наклоняется она ко мне, и я смело заглядываю в ее декольте.

Тут тоже все в порядке и мне бы хоть как-то на все это отреагировать, но по нулям. Не прет. Да что уж там? Даже не шевелится ничего. И я только киваю ей и даю знак, что он свободна. Не завела, сама виновата.

И продолжаю планомерно топить себя в бутылке, оглядывая танцующую толпу усталым и потухшим взглядом, совершенно отчетливо чувствуя, как висок мне ментально просверливает долбанный Кирюша. Спустя еще минут пятнадцать встаю и иду к туалетам. Делаю свои дела и прохожу мыть руки, только вот спокойно это закончить мне не дают. Прилизанный нарисовался.

— Что влюбился, Кирюша? — спрашиваю я его, ловя его пристальный взгляд через зеркало.

— Сомнительно, что тебя вообще кто-то способен полюбить, — хмыкает он и смачно сплевывает на пол, давай мне понять все, что он думает обо мне. Неожиданно, но его несуразный выпад бьет точно в цель, и я непроизвольно ловлю болезненный укол прямо в сердце.

— Сомнительно, что меня это хоть сколько-нибудь волнует, — равнодушно пожимаю я плечами и делаю шаг к выходу. Открываю дверь и выхожу в коридор, а потом получаю контрольный в спину.

— Ну да, куда уж помойному ведру думать о чувствах? Тобой же только попользоваться на разок. Ну знаешь, общественное отхожее место и все такое. Не знаю, выбирай любую ассоциацию, тебе и то, и другое подходит. Форма, цвет, запах, содержание.

Останавливаюсь и замираю. Медленно разворачиваюсь и недоуменно приподнимаю брови.

— А ну-ка извинился. Быстро!

— Ой, — манерно прижимает Евсеев четыре пальца к губам, — прости! Согласен слишком мягонько я по тебе прошелся. Шаболда мелкосортная. Так сойдет?

И я не удержался. Кинулся на него, а он тут же на меня. Кто-то завизжал рядом, кто-то заорал в голос, чтобы позвали охрану. А я же только с удовольствием садиста, бил чертового Кирюшу везде, где придется. Давно мечтал! Он тоже пару раз мне всадил по виску и со всей дури припечатал по печени. Тварь, знает куда бить! И вот уже удары следуют за новыми ударами. Рычу, пока не зажимаю его в углу, чтобы навалять уже как следует. Говнюк, бровь мне расхлестал! Но и я не лох — все морду ему разукрасил, хоть щас на Хэллоуин иди без грима.

Подскажите, я уже говорил вам, что в этом клубе охрана работает, а не тупо отматывает часы по разнарядке? Ага, не успел я хорошенечко подрихтовать прилизанную харю блондинчика, как меня беспардонно оторвали от моего занятия. Ну гады! И, как всегда, развели по разным комнатам. Пришлось отвалить бабок сразу, чтобы с камер все данные снесли, да и вообще не судачили между делом. Помогло. Отпустили, не забыв предварительно залепить мою разбитую бровь лейкопластырем. Сервис! Отож.

Но на зону я не вернулся. Только попросил забрать свои вещи администратору и принести их в тихий ресторан на первом этаже клуба. Но и тут мое уединение не продлилось долго. Не прошло и двадцати минут, как за мой столик подсел никто иной, как Евсеев, чтоб его черти драли.

— Ты за добавкой пришел? — уточнил я и опустошил рюмку.

— Да пошел ты, — огрызнулся, налил себе порцию огненной воды и тоже замахнул без закуски.

Я же только дал официанту понять, чтобы он принес нам еще одну посудину, раз этот Рэмбо решил составить мне компанию. А потом понял, что это может быть мне на руку.

— Слышь, у тебя номер Ярославы есть? — спросил я его и внутри меня все зазвенело от напряжения.

— А тебе на хера ее номер? Смотрю, тебе и без ее общения не плохо живется, — осклабился парень, а потом беспардонно забрал у меня только что принесенное мне мясо. Говнюк. Пришлось заказывать по новой.

— Дай номер, Кир, — снова надавил я.

— Зачем? — с набитым ртом спросил мой расчудесный собеседник.

— Твою мать, какая на хрен разница? — повысил я голос.

— Ну так если разницы нет, то тогда и узнавай его у ее матери. Или, на худой конец, у отца спроси.

— Не дают, — досадливо выплюнул я.

— Так тебе, гандон, и надо! — мстительно подытожил Евсеев и вновь замахнул стопку.

— Знаешь что? Иди ка ты на хер, родной, — и махнул ему на выход, но результата не добился от слова «совсем».

— А-а-а, так вот как ты запел? Как баб по клубам за сиськи щупать, так ты мастер, а как за свои поступки отвечать, так в кусты? — и ткнул в меня пальцем.

— Какие еще сиськи? Окстись! — недоуменно выдал я и откинулся на спинку мягкого диванчика.

— Такие, которые ты оголтело наминал три недели назад!

Я нахмурился и запоздало вспомнил ту самую девку на моих коленях и ее тошнотворный, тяжелый запах дешёвых духов.

— Ты, мразь, Аверин. Ты не мужик. Ты вообще в курсе этих обстоятельств, м-м? Ты ведь даже ей не сказал, что бросаешь ее, а просто наврал с три короба и пошел развлекаться с другими. И это она еще только про одну в курсах. Мы-то с сестрой в тот вечер целый набор твоих шаболд пересмотрели.

— Что? — ошалело переспросил я, пока Евсеев снова заглотил очередную стопку.

— А теперь сидишь здесь такой весь из себя расчудесный и смеешь спрашивать у меня номер ее телефона? Да хрен тебе моржовый на воротник, понял? У меня до сих пор в ушах стоят ее рыдания, петух ты гамбургский!

И вот где-то тут оцепенение мое резко прошло, но тут же на меня накатила лавина из парализующего страха и всеобъемлющей паники.

— То есть, ты хочешь мне сказать, — начал я, но остановился, не в силах вымолвить не слова, только схватился правой рукой за сердце, а левой остервенело вцепился в волосы. Но если бы мне это помогло. Налил, выпил. Снова налил. Снова выпил. Что вода…

— Я хочу сказать, утырок ты конченый, что ты Яру раздавил. Она с острова этого приехала такая счастливая. Улыбалась все, дурочка, глазки блестят, ручки трясутся. А я как знал, что ты ею только попользуешься и на помойку выбросишь. Но ты, скотина, пошел дальше. На хрен ты врал ей, что заболел? На кой, спрашивается? А потом оказалось, что болезный Аверин в клубе тусит. Прикинь? Знаешь в каком виде она тебя застала? Знаешь?

— В каком? — прохрипел я и прикрыл глаза.

— Ты, сволота, вальяжно сидел на зоне, а на тебя взгромоздилась какая-то дешевая пластилиновая туфта, что и в подметке нашей Яре не годится. Но тебе было плевать! Ты прямо там, без стыда и совести, шебуршал у нее в лифоне. И смеялся, Аверин. Ты смеялся, пока Ярослава ждала тебя дома и волновалась о том, что ты заболел. Но ты реально больной ублюдок! Реально больной!

— О, Боже! — почти простонал я.

— Бог тебе не поможет, Аверин. Да что уж там, никто не поможет. Ни я, ни мать ее, ни твой отец. У Яры, на фоне всего, что ты сделал с ней, случился такой финиш. Температура под сорок, козел! За что ты так с ней, поступил? За что? Что она тебе такого сделала? Она же тебя, мудака, реально за что-то полюбила. Но за измену она тебя не простит. Никогда не простит, запомни это…

И вот где-то здесь меня окончательно и придавило.

Ни вздохнуть больше.

А в груди сердце рвется на куски и визжит дурниной, потому что ему страшно до одури. Паника, чистая и концентрированная овладело им. Оно боится, что его не примут назад, оно корчится в агонии, только от одной мысли, что больше Ей не нужно…