Глава 21

Ника уходит, а я остаюсь сидеть на берегу и смотрю на темную воду. Хоть топись иди. Ничего не хочется, особенно, как подумаю, что Тимона обидел.

Откуда же мне знать было, отчего он плачет? Кто эту мелочь поймёт, я до сих пор помню, каким беспомощным себя с Полькой чувствовал. Я ей и подгузник поменяю, и смесь погрею, она орет и не успокаивается. А Ника только возьмет на руки, водички даст, покачает, и все. Спит, засранка мелкая…

Сейчас, когда подросла, с ней легче. Она все объяснить может. А с Тимохой я как глухой и слепой, ничего разобрать не могу.

Он, конечно, у нас молодец, уже и говорить пытается, Полька та вообще все понимает. И Ника местами. Один я среди них как инопланетянин…

О Доминике даже думать больно. Казалось, так как я себя сгрыз за эти два с половиной года, больше некуда. А нихера.

Моя девочка второй раз в жизни попала на море. В первый раз ее этот удод Рубан привозил. Он ей, оказывается, и раньше предлагал вместе отдохнуть, когда она беременная была. Он уже тогда к ней подкатывал. Но Доминика отказалась, моя маленькая беременная девочка копейки свои считала и на роды откладывала.

Я обязан был ее найти и вернуть себе. Я должен был заботиться о ней и о своем ребенке в ней. Я должен был вкусно ее кормить, водить гулять и возить по морям.

А я упивался своими страданиями, мечтал ее найти и отомстить. Девочке, которая другую мою девочку носила. Сука, как же я себя ненавижу…

Это правда, детдомовских по морям не возили. Я не раз Борисовне предлагал, но она вечно находила причины, чтобы отказаться. Боялись они, вдруг кто-то утонет, это же сразу тюрьма. Не хотели брать на себя ответственность, и теперь я их понимаю. А одну Доминику мне никто бы не дал.

Я себе голову сломал, почему она как зачарованная по воде ходит, смотрит жадно, водит руками. Даже переживать начал, все ли нормально с ней. Когда она ночью на пляж побежала, сразу за ней сорвался. Стоял на берегу, смотрел, как она бродит в воде, а сам и подумать не мог, что Ника просто не умеет плавать.

Правильно, куда мне, я же на всех козырных курортах отметиться успел. На трех океанах, по всем морям, Синдбад, …, мореход…

Иду в дом, темно, мои уже спят. Прохожу в детскую, там всю ночь горит ночник. Прикольный такой, желтый с ушами. То ли заяц, то ли собака, мне все не у кого спросить. У Доминики неудобно, и перед Полинкой позориться не хочется. Дочка меня и без того отсталым считает, я же ни одного мультика не смотрел. Вот теперь наверстываю, мы с ней как «Король Лев» посмотрели, так Тимка и стал Тимоном.

Сначала к дочке подхожу — ничего поделать не могу, это же моя девочка, моя маленькая копия Доминики. Любимая. И мне безраздельно принадлежащая. Она и спит как Доминика спала в детстве — ладошки под щечку подкладывает. Несколько минут любуюсь, а потом к Тимохиной кроватке иду.

Он такой маленький во сне, трогательный. И спит как я — в позе морской звезды, на всю кровать руки-ноги разбросал. Присаживаюсь рядом и глажу белобрысую шевелюру. Волосы у него густые, кудрявые. Наверное, в Нику, у Рубана три волосины на голове.

Пацан ворочается во сне, морщит носик, переворачивается на бок, и я нервно оглядываюсь. А если плакать будет? Он и в самом деле начинает хныкать. Что мне делать, будить Нику? Но я же не безрукий совсем.

Беру Тима на руки, легонько дую на влажный лобик — видел, так Ника делала, когда его успокаивала. Совесть грызет изнутри, точит, как бобер дерево. Осторожно касаюсь губами мягкой щечки. Если уж я отнял мальчишку у родного отца, то просто обязан ему его заменить.

И никаких «мой-не мой». Мой он и все тут. Большаков Тимофей, скоро и документы будут готовы. Если уж такой удод как Рубан смог для Полинки папой Алексом стать, то и я буду для Тимона отцом. Настоящим.

— Тимошка, слышишь, прости меня, — шепчу, а сердце в груди щемит от жалости. И нежности, особенно когда он прижимается во сне к моему плечу.

Маленький, я его голову всю ладонью закрываю, когда глажу. Вроде как спит. Укладываю обратно в кроватку и укрываю одеяльцем.

Слышу скрип двери, оборачиваюсь — Ника. Услышала, что сын проснулся, и прибежала. У нее антенна, наверное, встроенная есть внутри, куда той радионяне. Смотрит с тревогой, я делаю вид, что не замечаю.

Она мне не доверяет. Не верит, что я способен чужого ребенка полюбить. Да, не буду врать, меня все еще кроет, когда думаю о них с Рубаном. И что сына Ника мне обещала, а сама его этому дятлу родила. Но Тимоха мой будет, я из кожи вылезу, а сделаю так, чтобы он меня отцом называл. Потому что…

Потому что он спит как я, на всю кровать. И белобрысый он не как Рубан, а как я. И я больше не допущу, чтобы мой сын думал, что он мне мешает.

Доминика изумленно таращит свои черные глазищи, хлопает ресницами, а я ухожу, и настроение мое медленно улучшается. Потому что я знаю, что мне делать дальше.

* * *

Тимур с утра завтракает с нами, как обычно хвалит мою еду и уезжает. Мне приятно, что ему нравится, как я готовлю. Надеюсь, он в самом деле так считает, иначе какой ему смысл обманывать? Талер не из тех, кто будет говорить лишь для того, чтобы сделать приятное.

А для меня это важно еще и потому, что он всегда считал, будто детдомовские не умеют создавать нормальные семьи. И в глубине души мне хочется доказать ему, как он ошибался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Тимур за завтраком был задумчивый, рассеянный, время от времени поглядывал то на меня, то на Тимку. Я хотела спросить, что он вчера так поздно делал в детской, но в последний момент становится страшно. А что, если он догадывается?

И сама себя успокаиваю, что, если бы он догадался, мне тут же настал бы конец, а раз я цела, значит пока моя тайна остается тайной.

Неожиданно Тимур появляется на пляже раньше, чем обычно. С ним охранник, Артем, огромный как медведь и при этом очень добродушный. Тимур держит в руках большую надувную игрушку, и мне издалека не видно, что это.

Дети бегут к нему навстречу. Полинка, как обычно, впереди, малыш отстает. Тимур сует свою ношу охраннику и разводит руки в стороны. Я делаю вид, что прикрываюсь от солнца, а сама наблюдаю за ним и детьми.

Полька бросается отцу на шею, а Тим останавливается за несколько шагов и закусывает кулачок. Ждет своей очереди. Но на этот раз Тимур не подхватывает первой Польку, а ловит ее одной рукой. Я боюсь вдохнуть, когда он подзывает Тимошку и протягивает ему свободную руку.

— Тимон, ты чего там стоишь? Иди сюда! У папы Тимура две руки, как раз на вас двоих хватит.

Малыш радостно пищит и бежит к Тимуру. Тот легко поднимает обоих детей, и я восхищаюсь про себя, какой он сильный.

— Папочка, мы идём плавать? — теребит отца Полинка.

— Конечно, радость моя, и Тимоху возьмем. Ты будешь с нами плавать, Тимон?

Он входит в воду с обоими детьми, Артем идет следом и опускает на воду игрушку. Теперь я могу ее рассмотреть, это — полицейский катер. В днище проделаны отверстия для детских ножек. Тимур опускает Полинку в воду, а Тима садит в катер.

Малыш сияет, и у меня сдавливает грудь. Может, я неправа? Может, я должна ему рассказать? Пока Тимур развенчивает все мои страхи, но рядом прочно гнездится новый — что со мной сделает Талер, когда я ему скажу…

— Доминика, это тебе, — он протягивает длинную жёлтую штуку из легкого материала, похожего на пену.

— Что это? — подхожу ближе, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не начать прыгать, как мои дети.

— Акванудл. Тебе с ним будет проще научиться плавать.

— Ты мамочку тоже будешь учить? — счастливо хлопает в ладоши Полинка, а я внутри холодею.

Он будет касаться меня? Нет, пожалуйста, только не это. Я боюсь не Тимура, я боюсь себя.

— Маму будет учить Артём.

Дети радостно визжат, маленький Тим перебирает ножками в воде — она такая прозрачная, что мне все видно. Он хлопает ручками по покатым бокам надувного катера и безостановочно смеется.

Большой Тим все время оборачивается к нему, брызгает водой и заговаривает с малышом. Я вижу, как счастлив мой маленький мальчик рядом с ним, и меня в который раз начинают терзать муки совести.

Тимур сейчас снова такой, каким я его всегда представляла. Но однажды эти иллюзии уже рухнули, оставив меня под завалами собственных чувств. А самый большой осколок сорвался и прилетел вдогонку, когда я узнала, кем была для Тимура Талерова.

* * *

Несколько дней пролетают незаметно, Тимура я вижу только по утрам на пляже и вечером. Он тогда обычно уставший, просто сидит и смотрит, как смешно копошатся вокруг него дети.

Он мне запрещает одергивать их, утверждая, что они ему не мешают, хоть я вижу, как он засыпает сидя. И даже если бы я набралась смелости поговорить, то удобный момент никак не подворачивается.

А сегодня Тимур приезжает после обеда, как я только укладываю детей, и зовет меня в кабинет.

— Вот, — выкладывает передо мной документы, — теперь вы с Рубаном официально разведены.

Он самодовольно ухмыляется, а я смотрю на незнакомые бумаги с печатями и подписями, и перед глазами проносятся дни моего брака, который стольких людей сделал несчастными.

Мне жаль Алекса, я чувствую себя перед ним очень виноватой. Он неплохой человек, ему просто не повезло влюбиться в меня. А я не смогла ответить взаимностью, хоть и очень хотела.

Этот брак должен был стать моим спасением, а стал клеткой, в которую я загнала не только себя, а и мужа. И своего сына.

Когда кому-то больно по твоей вине, самой от этого больнее вдвойне. Мы могли быть счастливы, если бы не моя болезненная зависимость. Чувства, от которых я пыталась избавиться, но так и не смогла.

Так может быть Тимур все-таки прав? Я выросла в детдоме, у меня перед глазами не было примера нормальной крепкой семьи. Вот поэтому у меня ничего не вышло. Вкусно кормить — еще не значить делать людей счастливыми.

Слезы часто-часто капают на стол, буквы на документах расплываются. В мой подбородок впиваются стальные пальцы и с силой тянут вверх.

— Ты его все еще любишь, да? — слышу злое. Слезы мгновенно высыхают, и я вижу перед собой взбешенное лицо Талера. — Ты все-таки любишь этого удода Рубана?

Ничего не успеваю ответить, он дергает меня на себя, и теперь его пальцы ввинчиваются мне в плечи.

— Я думал, ты мне назло замуж вышла, чтобы я ревновал. И я ревновал, я стены прогрызть был готов, чтобы оттуда выйти и тебя забрать. А ты… Ты плачешь! — Тимур рычит, его рев похож на вой раненого зверя, а я будто впадаю в ступор. Не хочется ни объяснять, ни оправдываться, просто обнимаю себя руками, отгораживаясь, но делаю только хуже.

Он сует руку в карман и достает кольцо. Тянет меня за правую руку, с силой натягивает кольцо на безымянный палец, задевая кожу. Отдергиваю руку, потирая палец, а он в это время надевает второе кольцо себе и снова нависает надо мной.

— Он продал тебя мне, как будто ты вещь. Тебя и своего сына. И ты по нему плачешь?

— А ты нас купил, — говорю, стараясь, чтобы не дрожал голос. — Так чем ты лучше, Талеров?

— Я Большаков, — сипло говорит он, дыша мне в висок, и я закрываю глаза.

— Ты не изменишься, Тимур, хоть десять раз смени фамилию.

— Ты тоже станешь Большаковой, — бросает он мне в лицо и швыряет на стол пакет. — Через два часа нас ждут в консульстве. Ты наденешь это платье. А сегодня вечером я буду ждать тебя в своей спальне, с этого дня ты спишь со мной. Как положено жене.

Он ногой открывает дверь, и я вижу в коридоре Артема с большим букетом белых роз. Тимур выхватывает букет и швыряет на пол.

Идет по коридору как будто танк едет. Артем растерянно оглядывается на розы, на меня и следует за боссом. Я смаргиваю слезы и смотрю на разбросанные цветы.

Это мой первый букет от Тимура, он не дарил мне цветы. Конфеты, одежду, духи покупал, а цветы — никогда. И я даже рада, потому что мне жаль, когда их срезают, они ведь живые. И я когда видела в кино или читала в книгах как девушки выбрасывают букеты неугодных поклонников, никак не могла понять.

Разве мало разбитого сердца, сломанных жизней, зачем еще ломать стебли? И разве цветы в чем-то виноваты?

Присаживаюсь на корточки и глажу шелковые лепестки. Они такие красивые, и букет был очень красивый. Этот день мог стать самым счастливым в моей жизни, но я снова все испортила. Прав был Тимур, когда говорил о детдомовских. А я права в том, что молчу. Такие как Талер не меняются, а значит нужно молчать и дальше.

Собираю розы, сломанные цветы осторожно обрезаю, как будто это раненые живые существа. Ставлю букет в большую вазу в гостиной и иду одеваться.

Платье, купленное Тимуром, заталкиваю на самую дальнюю полку. Он может сам его надеть, если так хочется. Кожа на пальце все еще саднит, напоминая об очередном счастливом замужестве. Достаю обычное платье в горох, в котором гуляю с детьми. Причесываюсь и выхожу на крыльцо, где меня ждет упакованный в костюм и белую рубашку Тимур.