Глава 27

Выхожу из самолета и такое ощущение, что на Большой Земле год не был. Наконец-то цивилизация и люди, а не толстые неповоротливые пингвины! И жутко вонючие, хотя и забавные.

Я пытался скопировать их походку, для этого специально за ними по камням гонял. Илюха снимал и ржал:

— Тимур Демьянович, у вас точно такой же походняк, когда вы пьяный!

— А то ты меня часто пьяным видел, — я делал вид, что возмущаюсь, а сам представлял, как детки мои будут на папку переваливающегося с ноги на ногу смотреть и от смеха заходиться. Ну кайф же!

И Доминика, девочка моя, тоже посмотрит. Уже не болит у нее ничего, зажило. Я в ту ночь совсем берега потерял, когда до нее дорвался. Из нее выходил только чтобы воды попить, она вырубалась без сил, а я потом даже не будил, когда обратно возвращался.

Я не садюга, просто знал, что утром уеду, и хотел побольше для себя взять. Ну и несло меня, конечно, она мне потом свою спину по видеосвязи показала. В синяках от пальцев и со следами зубов. И шея в отметинах. Полная жесть.

Я совсем забыл, какая у нее белая и нежная кожа, чуть придави — уже красный след остается. Ясное дело, я извиняться начал. Ника глазки в пол, но я же видел, как они засверкали. Нравится ей, засранке, знаю, что нравится так, только бы еще отдыхать я ей давал.

Ничего, когда вернусь, все иначе будет, я знаю. Я и пишу ей об этом в дневнике нашем, он у нас теперь общий. С меня, конечно, еще тот Дюма-младший, но я пишу все, о чем хочу сказать.

Мне нравится наше общение. В нем Ника совсем другая, она даже понемногу начинает стебаться надо мной, а я только теперь понимаю, как глубоко пряталась и закрывалась от меня моя маленькая девочка.

Я охренел, когда понял, как для нее важно услышать от меня похвалу. И что хвалить вкусный ужин, говорить какая она красивая и сладкая, и как я ее хочу — этого мало.

Мой рекламный отдел соловьем заливался, когда расписывал мне таланты моей жены. Я и сам от нее в шоке — настоящий самородок, представляю, что она выдаст нам, когда выучится. Я ей лучшие учебные заведения на выбор предложил, пускай думает, куда поступать. И я в самом деле горжусь ею, честно. А она расплакалась, когда я ей об этом сказал.

Хлюпала в трубку, носом шмыгала. Я утешать пытался, спросил в шутку, отчего она не плакала, когда я сказал, что она так и не научилась работать язычком. Я ей правда такое сказал. Долбодятел.

Так не обиделась, наоборот, смеяться начала, обозвала меня озабоченным извращенцем. Как будто я сам этого не знаю. Она смеялась, а я призадумался.

Конечно, я не слишком в ту ночь внимание заострял, но все же. Ника как была неловкой, неопытной девочкой, так ею и осталась, а ведь больше двух лет в браке с Рубаном прожила. Может… может они нечасто, а? Я когда так думаю, то немного попускает.

Мы много говорим о винодельне. Мне интересно, почему ей хочется вино именно продавать, для меня, к примеру, это в удовольствие, я бы так раздавал. И ответ тоже стал для меня шоком.

«Ты помнишь, Тим, как Борисовна наша все лето варенье варила и консервацию закрывала? А потом зимой приносила нам, у нее же ни детей, ни внуков не было. Мы не можем детям вино отдавать, но мы можем его продать, а эти деньги потратить на приемные семьи».

«На семьи? Почему на семьи?»

«Я о детских домах семейного типа, когда дети живут в семье, пускай приемной и временной. Но у них есть пример того, какой должна быть семья, как правильно. Нельзя, чтобы как мы…»

«У нас будет нормальная семья, Доминика, я тебе обещаю! Я все для этого сделаю».

«Разве дело только в тебе, Тим? Я говорю и о себе тоже».

«Для меня ты лучше всех, Доминика, хочешь, докажу? *подмигивающий смайлик*(думал тут прикрепить фотку сама знаешь, чего, но в последний момент постеснялся)))»

«Какой же ты пошляк, Тим))) *смущенный смайлик*»

* * *

Улыбаюсь, вспоминая наши переписки с Никой. Надо включить телефон и почитать, что моя жена мне за это время написала. Но сначала в отель, почистить перья — фу ты, гребанные пингвины! — сегодня важные переговоры.

Потом встреча с директорами моей ресторанной сети — они тоже прилетели, в городе сходняк, посвященный ресторанному бизнесу. Выставка или семинар, я не вникал.

Ближе к вечеру начинаю думать, что пингвины в целом довольно приятные и милые существа, а нос можно и ватными тампонами заткнуть. Илюхе звонят из отеля, на мое имя доставлена посылка. Говорю, что заберу на ресепшене, когда вернусь, а самого неудержимо тянет выпить.

— Я буквально пять капель, — обещаю Илье, и он обреченно вздыхает.

Да ладно, я и правда не пью, это так, стресс снять. Причем выбирать что-то козырное не очень хочется, в последнее время я стал на редкость демократичным миллионером.

Выбираем вывеску поприличнее и спускаемся в бар. Народу мало, за стойкой завис какой-то мужик. Ну да я не гордый, места тут много.

Илюха занимает позицию, с которой удобнее всего прикрыть мой зад, а я падаю за стойку.

— Один виски, плиз.

Мужик поднимает на меня мутный взгляд, и я охреневаю.

— Рубан?

Рубан долго всматривается в меня, недоверчиво качает головой.

— Талер. И почему я не удивляюсь? Ты, сука, везде, — делает глоток и снова облокачивается о стойку. — Как же ты меня за…л.

— Взаимно! — отвечаю, чокаюсь бокалом об его бокал и залпом выпиваю. Киваю бармену. — Повтори.

Не могу сказать, что я мечтал напиться с Рубаном, но я компанию и не искал, а он тут давно сидит, судя по осоловелой роже. Так что пускай себе дальше пьет, он мне не мешает. Я вообще стал на удивление терпеливым в последнее время, сам от себя в шоке.

— Что ж ты тут бухаешь, Талер, а она там сама? — вдруг спрашивает Рубан, икнув.

— Это тебя не касается, — стараюсь не материться, помню обещание.

— Всю душу, мать ее, — Рубан кривится и с силой бьет кулаком по груди, — всю душу она мне вымотала. Я же любил ее, так любил, а она…

Борюсь с отчаянным желанием зарядить ему с ноги или хотя бы задвинуть локтем по пьяной роже. Общественное место все-таки, я же за границей, а не дома.

— Ты, Рубан, козлина и удод, — говорю и стараюсь, чтобы язык не заплетался. — Какая же это любовь, если ты их на ресторан променял? Ты с тех пор, как я их увез, ни разу о сыне не спросил. Ни разу увидеть его не захотел. Ладно, Доминика, она теперь моя жена, но как ты, дятел ощипанный, мог сына продать?

Он разворачивается ко мне, смотрит как будто это с ним бокал вискаря заговорил. А потом его глаза делаются совсем дикими.

— Сына? А ты и правда придурок, Талер. Недаром говорят, что тебе все мозги отстрелили. Да разве бы я продал своего сына? Да разве я бы отдал ее тебе, если бы она со мной… хотя бы раз…

У меня в голове медленно-медленно начинают вращаться шестеренки, и пока доходит смысл сказанного, Рубан как с цепи срывается.

— Да ты между нами все это время стоял, Талеров. Если бы ты сдох, она бы поплакала, а потом все равно меня полюбила. Полюбила, если бы не ты. Но ты всегда был, Талер, везде. Она же целоваться со мной не могла, отворачивалась. В постели как заледеневшая вся была. Мне проще было себе куклу резиновую купить, чем с ней… Зато ночью как прижалась: «Тим, Тимур, люблю», — он передразнивает, а у меня душу в клочья рвет. На ошметки. — У меня все что могло, упало. Я в другой комнате спал, чтобы только она меня тобой не называла.

— Ты хочешь сказать, — в горле сухо и во рту тоже, — что ты с ней не спал, Рубан? И Тимоха… мой?

— Ты в зеркале себя давно видел, Талер? — Рубан зло сверкает глазами, и подо мной опасно качается пол. — Он же твоя копия, и назвала она его Тим. Я просил аборт сделать, Полинка такая маленькая была, она так плакала, когда ее от груди отнимала, у меня нервы не выдерживали. А как ее токсикоз мучил! Я все это видел, старался поддержать, только я ей нахер был рядом не нужен, она о тебе все время думала. А ты в тюряге прохлаждался. Ненавижу я тебя Талеров, знал бы ты, как я тебя ненавижу!

Рубан наклоняется ко мне, а мне ничего не видно. Сижу оглушенный и ослепленный. Мой. Все время был мой. Тимоха мой! Хочется кричать громко, чтобы все слышали. У меня сын есть, люди! У меня есть сын!

Поворачиваюсь к Рубану

— А я тебя люблю, Рубан. Клянусь, люблю. Хочешь, даже поцелую?

Он в страхе отшатывается, на лице написано омерзение, а я не гоню, я его по настоящему готов расцеловать. Мой Тимоха! Они все трое мои!

Хватаю его за затылок, тяну к себе. Он глухо матерится и отбивается. Но я сильнее.

— Саня… да не дергайся ты, послушай. Саня, — я его почти обнимаю, — хочешь, я тебе еще один ресторан подарю?

* * *

В отель возвращаюсь почти трезвый.

— Ваша посылка, — администратор отдает Илюхе увесистый пакет.

Поднимаемся в номер, меня все еще потряхивает. Не звоню Нике, боюсь. Надо успокоиться, я не совсем сейчас в адеквате.

Кручу в руках пакет и вижу, что это от Доминики. Ее счастье, что я не рядом, снял бы ремень и отходил по круглой, аккуратной попке… Так, не туда меня несет.

Илюха подает нож, вскрываю упаковку. Сердце срывается вниз и повисает на тоненькой ниточке. Тоненькой как моя Доминика. Наверное, оно только поэтому не разбилось.

— Может, вы присядете, Тимур Демьянович? — с тревогой спрашивает Илья, и я опускаюсь на первый попавшийся стул.

Я их сразу узнал, Игоря и Полину Большаковых. Отца с матерью. А на руках у мамы мой Тимон сидит. И где глаза мои были? Правду Рубан сказал, вот кто точно ресторан заслужил.

А я не заслуживаю этой девочки, которая мне и дочку родила, и сына, как обещала.

Согнутыми пальцами тру уголки глаз, тыльной стороной ладони вытираю щеки.

Я даже спасибо ни разу не сказал. За что мне такое счастье? Сын. А еще Полька, мое сердце ходячее. Что я там хотел, остров? Значит, будет остров. Все будет, только чтобы позвала. А не позовет, буду за забором стоять и смотреть на нее, лишь бы только быть с ними рядом.

— Илья, узнавай расписание. Первым же рейсом вылетаем.

— А куда, Тимур Демьянович? — переспрашивает осторожно.

— Домой летим, Илюша. Домой.

* * *

— А ты уверен, что он ей нужен, этот остров? — серые, со стальным отливом глаза, смотрят на меня, не мигая.

Давно я с Шерханом не виделся, отвык. Сижу перед ним, а у самого как будто под задом пригорает, не знаю, куда деть руки. Хочется вскочить и по струнке вытянуться, хоть я в армии и не служил.

По молодости и с непривычки и обоссаться можно от такого взгляда. Что тут скажешь, это или дано, или нет. Такие как он сто пудов раньше армиями командовали, на лошадях скакали и в бой тысячи поднимали. Это сейчас они все больше по кабинетам.

Шерхан считывает все эмоции как высокочувствительный сканер, поэтому беру себя в руки и перестаю дергаться. Мы с ним почти на равных после того, как я под него занырнул, а еще он не любит, когда перед ним пресмыкаются. И демонстрируют слабость. И когда наглеют, ему тоже не нравится.

В общем, тот еще кайф с Шерханом общаться. Но мне надо деньги, чтобы остров Доминике купить, поэтому терпеливо слушаю.

— Насколько я понял из того, что слышал об этой девочке, остров ей нужен как собаке пятая нога, Тимур.

Интересно девки пляшут. Он уже досье на мою Нику составил? В груди нарастает беспокойное томление, я пока не понял, почему, но интуиция меня никогда не подводила. А она сейчас звенит тревожным звоночком.

— И что вы слышали? — стараюсь, чтобы прозвучало нейтрально.

— Не дергайся, Тимур, — считал, сволочь! — Никто твою Доминику не обидит, она твоя жена, а значит, под защитой вместе с детьми. Но раз ты с этой девочкой сошелся, конечно, мне интересно, что она из себя представляет. Мало ли, как завтра звезды станут и карты лягут. Ты у нас личность известная, в народе популярная, людей может заинтересовать, кто с народным героем по жизни идет рука об руку.

Откидываюсь на спинку. Бинго! Я не ошибся. Вот же сволочь хитрая! Внутри звоночки превращаются в гудящий набат. Шерхана не оставляет мечта сунуть меня если не в президенты, то как минимум в кресло губернатора. А хороший политик — это в первую очередь хороший семьянин. Иначе нет у народа к нему доверия, я это раз сто уже слышал.

— И что же вы поняли? — интересуюсь, делая вид, будто я поверил и расслабился.

— Ты сам о ней говорил, что она совсем не детдомовская девочка. Домашняя, заботливая мама. Так на херища же ей остров, Тимур? Она тебе что, папуас?

Теперь я и правда внимательно слушаю. Пока не пойму, к чему он клонит.

— Ты мозги включи и пошевели ими для разнообразия, — Шерхан включает «препода», и я про себя тяжело вздыхаю.

Ну все, оседлал любимого конька. Сейчас начнет мозги вправлять, мало мне Демьяна. Так того хоть послать можно, а Шерхана чтобы послать, надо совсем невменяшкой быть. Ладно, послушаю, уши не отпадут.

— Вы думаете, она не обрадуется острову?

Конечно, я не рассказываю Шерхану, как именно собираюсь его подарить. Выложить на песке сердце с именем Доминики, а потом любить ее на этом песке. Еще я с ним своими сексуальными фантазиями не делился!

— А ты как из тюрьмы вышел, чего больше хотел: на моря под пальмы или домой?

Затык. Конечно, не под пальмы. Отвечаю осторожно:

— К своим хотел. К дочке, к ней, к Нике. Но не домой, у меня нет дома. Не было…

Задумываюсь. Это правда, у меня никогда не было настоящего дома. Был совсем недолго, когда со мной жила Доминика. Потом, когда Полька появилась, пускай Ника как няня при ней была, но жила она у меня. И вот когда я ее у Рубана отобрал.

Шерхан снова смотрит, как сквозь голову просвечивает.

— А у нее он был, дом? Дети твои, мужик чужой, страна другая. Какой же это дом, Тимур? Она у тебя сама как из тюрьмы вышла.

— Мой дом — там, где она, — говорю хрипло. — Она и мои дети. Я хочу, чтобы и у нее так…

— Ну слава Богу, — не сводит глаз с меня Шерхан, — доходит помаленьку. Вот только с женщинами так не работает. Ей за тобой таскаться радости мало, ей детей надо растить, пока ты за мамонтами бегаешь, чтобы в зубах их притащить и семейство свое накормить.

И правда, хоть и медленно, но доходит. Дом у моря — это для отдыха, там сейчас моя Ника свою Соньку в гостях принимает. В Эльзасе тоже наездами хорошо, детям там делать нечего. Образование, развивающие школы лучше в мегаполисах.

— Ты должен понять простую вещь, Тимур, — Шерхан встает и начинает мерить кабинет от стены к стене, — они нам детей рожают. И мы за это перед ними в вечном долгу. Вот у тебя двое, и ты теперь не можешь жить как жил, ты живешь с оглядкой на них. Знаешь, что на тебя дети твои смотрят, пример берут. Это такая ответственность сумасшедшая — быть отцом маленьким детям! Еще и двоим сразу…

Теперь я на него смотрю внимательно. Что-то он слишком на взводе. Не понятно… У него вроде один только малой, родился недавно, а дочка уже взрослая.

— Вы так говорите, будто о себе, — вырывается непроизвольно.

— Так о себе, Тимур, о себе в первую очередь, — осматривает он потолок, — а ты думаешь, я так просто на трибуну влез? Мы с женой тут немного промазали…

Он ухмыляется совсем мальчишеской ухмылкой, и меня озаряет.

— Так вас поздравлять можно?

— Можно, — лыбится во всю, — только осторожно. Мои еще не знают. Пока не буду говорить.

— А кто, знаете?

— Откуда? У нас срок пять недель. Но я думаю, пацан.

— А почему говорить не будете? Мне же сказали.

— Да… — Шерхан кривится, у него явно портится настроение, — я тут зятя все стебал, а теперь мне бумерангом прилетело. Не хочется ему давать повод позубоскалить.

Отношения Шерхана с родней сложные и запутанные, я туда точно лезть не стану. Меньше знаешь, крепче спишь. Да он и сам решает съехать с темы.

— Ладно, Тимур, ты мужик, тебе самому со своей женой разбираться. Денег на остров домажу, но ты подумай хорошенько еще раз. И вот еще что, мы как-то говорили с тобой, что стране нужна новая кровь, пора тут порядок наводить. Ты об этом тоже подумай. Нам не только нужны хорошие бизнесмены, нам политики нужны. А хороший политик — это в первую очередь хороший семьянин. Иначе нет у народа к нему доверия…

Минут пять мне втирал, как я и думал. Как бы так извернуться, чтобы он от меня отстал? Ну не прет меня от политики, там сплошь грязь и лицемерие. Но я не самоубийца прямо заявлять об этом Шерхану. Сижу с умным видом, не отсвечиваю. Когда-то же ему надоест проповедовать?

А когда к делу перейдет, тогда и поговорим. Может, вместо меня кто найдется, пошустрее и посговорчивее. Вон Леха, его главный безопасник. Отличный парень, харизма так и прет, и Шерхану в рот смотрит. Вот его пускай и сватают на губернатора.

Наконец, Шерхан меня отпускает. Перекидываюсь парой слов с Лехой и лишний раз убеждаюсь, что такого даже в президенты можно. Сажусь за руль и направляюсь туда, где не был почти три года. В свой старый дом.