Глава 28

В свой городской дом еду со смешанным чувством. Теперь я понимаю, что был там по-настоящему счастлив, пускай и недолго, пока в нем жили Доминика и Полька. Я бы многое отдал, чтобы вернуть те дни. Чтобы все исправить, изменить.

Но захочет ли вернуться туда Доминика? Может, она решит остаться на побережье, а мне придется летать к ним время от времени, чтобы повидаться с детьми. Потому что основной бизнес здесь, и семья моя тоже должна быть здесь.

А значит, мне надо сделать все, чтобы Доминика захотела сюда вернуться.

Подъезжаем к дому. Я за рулем, Илюха рядом. Чего-то он нервничает, поглядывает на меня странно — я такое с полпинка секу.

— Если есть, что сказать, не тяни кота за яйца, — предлагаю.

— Да нет, — мотает головой после секундной заминки. Ну нет, так нет.

— Илья, надо дать задание кадровикам, пускай подберут персонал. Для начала обзвонят тех, кто раньше у нас работал, если надо, поднимем зарплату. А это что за херня? — перебиваю сам себя, подъезжая к воротам. — Ты же говорил, дом на сигнализации? Только клининговая компания раз в месяц приходит. А что тут охрана делает?

Илья мнется и мычит что-то невразумительное, а у меня сердце делает кульбит, когда перед машиной отодвигаются ворота.

Во дворе возле дома песочница. И качелька детская, откуда? Не было их тут. Выскакиваю из машины и иду к дому.

В песочнице лежат пластиковые игрушки, ведерко с лопатой. Как будто их хозяин ненадолго отлучился. Или хозяйка, потому что ведра два, как и лопатки.

Рядом большой игрушечный самосвал, возле качели самокат. Сердце начинает подозрительно дергаться, в голове шум — кровь с силой лупит в виски.

Оборачиваюсь на Илюху, он смущенно разводит руками:

— Доминика Дмитриевна просила не говорить.

И в самое сердце врывается восторженный крик:

— Папа приехал! Мама, там папа приехал!

На крыльцо выскакивает Полька, принцесска моя ненаглядная, а за ней… Не могу, ноги не держат. Не сажусь, а падаю на бортик песочницы — как он под моим задом не треснул, не знаю. На совесть, видать, сделан.

За Полькой на крыльцо выбегает Тим. Сын. Мой. Родной. Белобрысая шевелюра, голубые как у всех Большаковых глаза. Я слепой идиот, даже спорить не буду.

Полинка быстро перебирает ножками и через секунду болтается у меня на шее. А пацан мой неповоротливый еще, ножки маленькие, боится сам с крыльца слезть. Разворачивается задом и пыхтит, со ступеньки на ступеньку переползает.

Да что ж я за отец, если сыну своему с крыльца не помогу сойти? Делаю усилие и встаю, хоть ноги и дрожат. Придерживаю Польку — прости меня, прости, мое сердце ходячее, но я так виноват перед ним…

Иду с к крыльцу с болтающейся на шее Полькой, подхватываю сына, и когда он обнимает меня липкими, пахнущими карамелью ручками, я будто проваливаюсь с головой в чистое, прозрачное озеро.

— Сынок, — шепчу, целуя выгоревшую макушку, — привет, сынок!

И с удивлением понимаю, что ничего во мне не изменилось. Я не стал его больше любить, значит, я и раньше знал? Нутром чуял, сердцем чувствовал, головой только не понимал.

Я полюбил не чужого ребенка, а собственного сына, и любить его больше я не стану. Это она мне стала ближе в тысячу раз. Ближе и роднее.

Поднимаю голову. Стоит на крыльце и смотрит на нас. Рядом старый черт Роберт в фартуке, одну руку в бок взял, второй в меня тычет.

— Вы только посмотрите на него! И где же вас носит, Тимур Демьянович? Мы тут его ждем, пироги каждый день печем, все глаза проглядели. Между прочим, двенадцатый по счету сегодня. Хорошо, хоть сегодня явился!

Опускаю детей на землю и в два шага оказываюсь возле Ники. Хватаю в охапку и сдавливаю так, что она лишь ахает.

— Тимур!

Наклоняюсь и шепчу в самое ухо:

— Даже не знаю, чего мне сейчас больше хочется, задушить тебя или ремня дать за Тимоху.

Она тянется, берет в ладони лицо — они у нее ванилью пахнут и яблоками, — и целует. Щеки целует, глаза, губы.

— С днем рождения, Тим! Как хорошо, что ты вернулся, мы так тебя ждали! Мы с Робби испекли твой любимый насыпной пирог. Мы его каждый день печем, Тим…

Отодвигаюсь и всматриваюсь в ее красивое личико. Двадцатое августа. Сегодня мой второй день рождения, а я и забыл совсем.

Тридцать лет назад пятилетнего мальчишку нашли под забором детского дома. Тридцать лет у меня не было, куда возвращаться. И к кому.

Доминика смотрит блестящими черными глазами, часто-часто моргает, и мне не надо никаких слов, чтобы понять.

Меня ждали. Меня любят. У меня теперь есть дом и семья. У меня есть любимая жена, дочка и сын. И если я сейчас сдохну от счастья, то буду последним дураком.

* * *

— Вот видишь, никто нас не ищет, — этот невозможный мужчина, мой муж, надсадно дышит в висок, продолжая вжиматься между бедер. — Ты правда думала, что я буду терпеть и ждать ночи?

— Что ты им сказал? — пытаюсь восстановить дыхание, но не могу удержаться и трусь об его колючие щеки, пока тело пронизывают сладкие судороги.

— Сказал, что будем играть в прятки, и папа пошел прятаться.

Мы с Тимуром в моей бывшей комнате под лестницей. Там снова сложен инвентарь, диван уже убрали, но Тимур обошелся без всякой опоры. Просто поднял меня на руки и вжал в стену.

— Так это они тебя, наверное, ищут? Тим, надо идти, они будут плакать.

— Я попросил Робби их отвлечь.

— Все равно пойдем, я волнуюсь.

— Ты лучше засекай время, через час я тебя жду здесь. Можешь выставить таймер.

— Через час я буду гулять с детьми, Тим, я не смогу.

— Это ты завтра не сможешь. Ходить. Я с тебя еще за Тимона не спросил. Ночью готовься.

Мы говорим и все время целуемся. Я знаю, что за пошлостью Тимур скрывает свою уязвимость.

— Не надо, Тим. Просто скажи, что ты меня любишь.

— Люблю, — он так сдавливает в объятиях, что у меня, кажется, хрустят кости. — Но за Тимона все равно спрошу.

Я так долго его ждала, а он все равно появился неожиданно.

С тех пор, как я приняла решение вернуться в дом Тимура, ждала его каждый день. Работы было невпроворот.

Дом стал совсем нежилым, и хоть там убирали каждый месяц, казалось, в нем от людей отвыкли даже стены. И вдохнуть в него жизнь оказалось непростым делом.

Сначала предстояло вернуть персонал, и здесь мне очень помог Роберт.

— Тебе надо самой их всех обзвонить, Доминика, — сказал он мне как-то за завтраком. Кухня была одним из первых мест, которое мы оживили. — Люди любят внимание. Столько времени прошло, они все уже устроились, и срываться с насиженного места не всякий захочет.

Я подумала и сделала по-другому. Поехала лично к каждому. Взяла с собой Полинку и Тимошу, и надо сказать, они оказались моим самым действенным оружием. Особенно Тимка.

Нина Аркадьевна пустила слезу, увидев Полинку. Беленький Тимошка смотрел на незнакомую тетю насупив бровки, и Нина Аркадьевна, наплакавшись над Полькой, только руками всплеснула.

— Он и смотрит в точности как Тимур Демьянович, Ника! Разве так бывает?

Я всем предложила хорошую заработную плату. От них же узнала, что Тимур при расчете оплатил каждому полугодовое содержание.

Он внимательный и щедрый, мой Тим Талер, и за это время, что мы с работниками обживали дом, я слышала о нем только хорошее.

Я съездила на кладбище к Борисовне, отвезла ей цветы. Ей и той девушке, которую выдали за меня. Тимур распорядился заменить на памятнике надписи, и сейчас ничего не напоминало о том, что там когда-то было имя Доминики Гордиевской.

Нас навестил Демьян Морозов. Увидев Тимку, хмыкнул и пытливо посмотрел на меня. А я не стала ничего объяснять, пускай думает что хочет.

Мы посидели во дворе, обедать он не захотел, но от чая с пирогом отказываться не стал. Демьян долго мялся, а потом все-таки решился:

— Доминика, а как вы умудрились записать Тимофея Тимуровича семимесячным?

— У Алекса тетя работает в роддоме, — ответила я, — я специально вернулась сюда рожать, чтобы Тимур не знал о сыне. Я хотела попробовать научиться жить без него, а узнай Тим о ребенке, у меня не осталось бы ни единого шанса.

Демьян выразительно пожевал губу и спросил:

— Помогло?

Я вздохнула и покачала головой. От бульдозера под названием Тим Талер спрятаться не вышло, но я знаю, что я пыталась. Демьян любит Тимура, поэтому ему можно сказать.

— Тимур готов был любить моего ребенка просто за то, что он мой. И это сломало ту стену, которую я построила между нами.

Демьян очень серьезно посмотрел на меня и кивнул. Понял значит. Попрощался и ушел, а я снова окунулась в обустройство дома.

Дети помогали, особенно Полька. Раскладывала свои вещи и игрушки — мы в очередной раз перевезли их детскую комнату. А я со сладкой дрожью внутри наводила порядок в нашей с Тимуром спальне.

Когда все было готово, я стала ждать мужа. Знала, что он прилетел из Антарктиды. Продолжала писать в дневник свои мысли, а сама ждала, когда Тимур получит мою посылку.

Но он задержался по делам в Европе, и посылка каталась за ним из города в город, пока не догнала. И Тимур вернулся.

Когда он вошел в дом, навстречу вышел весь персонал. Тим молча смотрел на улыбающихся от уха до уха охранников, Роберта, садовника, горничных, домоправительницы, потом повернулся ко мне, и я увидела, как блестят его глаза.

— Ты этого хотела, да, Доминика? — спросил он меня, когда со всеми поздоровался, пожал руки и даже обнялся. — Ты хотела дом?

— Да, — я прижала к лицу его жесткие большие ладони, — это то, что я всегда хотела. Наш с тобой дом.

— Он нам обоим был нужен, моя девочка, — Тимур погладил меня по щекам большими пальцами.

— Знаешь, что я поняла, Тим? — сказала я очень тихо. — Дом — это не стены с крышей. Дом — это люди. Когда сюда вернулись люди, эти стены ожили. А главное, мой дом — там, где ты. Ты и дети.

— Я это давно понял, — ответил муж, и его зрачки подозрительно сузились. — Но сейчас меня больше интересует, где в этом доме от людей можно спрятаться.

И затолкал меня в комнату под лестницей.

Я уже час гуляю с детьми на улице. Тимур гуляет с нами, но стоит поймать мой взгляд, смотрит на меня многозначительно и стучит пальцем по запястью. У него там часы.

Вздыхаю и достаю телефон. Пишу в мессенджере своему врачу-гинекологу:

«Здравствуйте. А если пить по две противозачаточные таблетки в день, это поможет повысить их эффективность?»

Прячу телефон и зову детей на полдник. Наверное, лучше перейти на противозачаточные инъекции. Пусть их эффективность лишь на два процента выше, чем у таблеток, но при той активности супружеской жизни, которую обещают мне взгляды Тимура, уверена, я буду рада даже половине процента.

— Ты опоздала, с тебя штрафная, — шепчет он, заводит детей в кухню и громко рассказывает, какой вкусный пирог они сейчас будут есть.

— А почему ты не ешь, папочка? — спрашивает Полинка.

— Я голодный, детка, мне пирога мало, — отвечает Тимур и смотрит на меня, а я краснею как малолетка.

Робби выдает малышам какао, а меня уже тянут из кухни под лестницу, и я знаю, что сопротивляться бесполезно. Я и не хочу. Наверное, все-таки стоит перейти на инъекции…