Глава 7

Утром я не смогла заставить себя даже просто встать с постели. В душе пульсировал ужас, я мучительно пыталась найти выход из этой странной, дикой ситуации – и не могла сделать этого. Когда раздался стук в дверь, я вздрогнула и инстинктивно сжалась в комочек.

– Мисс Диана, завтрак подан.

Горло перехватил спазм, и ответить я смогла с большим трудом.

– Спасибо, Николас, но я не голодна.

Мужчина постоял у двери еще несколько мгновений, потом я услышала удаляющиеся шаги. Я опустилась на подушку и разразилась рыданиями. Конечно, я понимала, что вечно отсиживаться в комнате не получится, но в глубине души надеялась, что молчаливый протест надоест моему хозяину и он отправит меня домой. А проблемы, которые при этом возникнут у дяди, меня нисколько не волновали.

Слезы быстро утомили меня, и я снова задремала. Проснулась от нового стука, намного более нетерпеливого.

– Николас, я не…

Сильный удар сотряс дверь, и хлипкая задвижка сломалась, отлетев в сторону. На пороге стоял Эндрю. Его глаза метали молнии, лицо исказила гримаса бешенства:

– Какого черта ты себе позволяешь? Или вообразила, что ты тут в гостях?

Я забилась в угол, плохо соображая со сна, что вообще происходит. Ан в несколько широких шагов пересек комнату и замер прямо напротив меня:

– Если ты рассчитываешь на приятные каникулы, я разочарую тебя. Ты отработаешь каждый вложенный в тебя грош. Каждый долбаный грош!

– Но я…

– Мне похрен, что «ты»! В этом доме важно мнение только одного человека – мое. Мои приказы должны выполняться, быстро и без возражений. И если тебе сказали, что нужно идти к столу, ты должна мчаться в столовую, будто от этого зависит твоя жизнь.

Он ухватил меня за волосы, притянул к себе так, что наши головы почти соприкоснулись. Исходящий от него терпкий, пряный запах окутал меня, и я почувствовала, что голова начинает кружиться. Господи, да я сейчас снова грохнусь в обморок!

Он отпустил меня, схватил лежащее на спинке кресла платье и бросил его мне в лицо:

– Натягивай, и чтобы через полчаса была внизу! Иначе вылетишь на улицу, в чем мать родила, и плевать, что с тобой будет дальше.

Он пошел к двери, такими же быстрыми, тяжелыми шагами, но уже на пороге обернулся:

– И не забудь: никакого белья!

Минут пять я просто сидела, тупо глядя перед собой, оглушенная этой вспышкой ярости. Потом быстро принялась натягивать ненавистную тряпку.

Закончив, я повернулась к зеркалу и нахмурилась, разглядывая свое отражение. Платье сидело великолепно, как я и предполагала. Но вот вырез… Он был слишком смелым. Не до вульгарности, нет. Но на самой ее грани. Появиться в таком перед мужчиной – все равно, что махнуть красной тряпкой перед разъяренным быком.

Я принялась обшаривать ящички и шкатулки на туалетном столике и довольно быстро нашла нужное. Заколов вырез булавкой, снова посмотрела в зеркало и удовлетворенно кивнула. Вот теперь было именно то, что надо. Булавка была практически незаметна. Если б к платью еще добавить легкий шарфик… Но чего не было, того не было.

Эндрю уже сидел за столом с вилкой в одной руке и газетой в другой. Увидев меня, он просто кивнул и вернулся к чтению. Но потом снова повернулся, глядя на меня в упор. Его глаза потемнели, губы сжались в тонкую линию. Я похолодела, когда поняла, что он смотрит на заколотый булавкой вырез.

Он встал, отшвыривая газету, и медленно подошел ко мне. Звук шагов тонул в густом ворсе ковра, но я все равно чувствовала его приближение. Словно с каждым шагом росло напряжение между нами. Эндрю обошел меня, остановившись за спиной. Я чувствовала исходящий от него жар. Адское пламя, в котором плавилась, испаряясь, моя воля… Его ладони легли мне на плечи, обожгли кожу, словно были отлиты из раскаленного металла. А потом он стиснул края ткани и сильно рванул в стороны.

Материя разошлась с жалобным треском. Я вскрикнула, когда расстегнувшаяся булавка уколола мне грудь. Она упала куда-то на ковер, и я машинально попыталась сделать шаг назад, чтобы не наступить на нее. И уперлась обнаженной спиной в широкую мужскую грудь.

Это было подобно удару током. Слишком остро, слишком пронзительно. Странное, ни на что не похожее ощущение, словно я коснулась не человека, а оголенного электрического провода. Я всхлипнула и попыталась отстраниться, но он, по-прежнему сжимая мои плечи, притянул меня к себе.

– Никогда не смей своевольничать. Поняла?

Я мелко закивала, сжимая губы, чтобы не дать рыданиям вырваться из груди. Не дай бог он заметит, что я плачу, и разозлится еще сильнее! Он отпустил меня, возвращаясь на свое место, и как ни в чем не бывало снова принялся за газету. Я тоже опустилась на стул, шокированная тем, что только что произошло.

– Ешь.

Я вздрогнула, но спорить снова не решилась. Схватила вилку, пытаясь подцепить на нее кусочек рыбы. Руки так дрожали, что удалось это не с первой попытки. Положила кусочек в рот и принялась пережевывать, совершенно не чувствуя вкуса.

Несколько минут прошло в полном молчании. Только стук приборов да шуршание газетных листов.

– Налей мне вина.

Холодные, безжалостные глаза. Страшные, пробирающие до мурашек своим ледяным пламенем. Мне стыдно и страшно приближаться к нему так, полуобнаженной. Но еще страшней не подчиниться этому пронзительному взгляду. Словно во сне, я встала, взяла бутылку и подошла к нему.

Стекло позвякивало о край бокала: мои руки предательски дрожали. Но я все-таки справилась с собой и смогла налить ему вино, не уронив ни капли на белоснежную скатерть. Поставив, наконец, бутылку на стол, я вздохнула с облегчением. Но, оказалось, я напрасно расслабилась. Обхватив за талию, он рывком усадил меня на колени. Я инстинктивно дернулась, но он держал крепко. Другой рукой Эндрю поднял полный бокал и протянул его мне:

– Теперь пей.

Покорно я приняла вино из его рук и выпила залпом, даже не почувствовав вкуса. Он взял бутылку и снова наполнил бокал:

– Еще.

После второй порции по телу разлилось приятное тепло. В голове слегка зашумело. Эндрю хмыкнул и отпустил меня.

– Теперь иди и ешь.

Я вернулась на свое место и снова взяла вилку, недоумевая, зачем ему потребовалось поить меня… И почувствовала, что просто зверски голодна. Настолько, что сама не заметила, как тарелка опустела. Эндрю, словно только этого и дожидался, снова коротко приказал:

– Иди ко мне.

Я встала из-за стола и покачнулась. Сколько я выпила из его рук? Два бокала? И еще один за едой… Или их тоже было два? А, к черту! Собрав самообладание, я обогнула стол и подошла к нему. Он молча потянул меня к себе на колени, и я села, без тревоги и страха. В конце концов, не делала ли я этого только что? Да и выпитое придавало храбрости…

А уже в следующее мгновение его горячие, нахальные руки беззастенчиво гуляли по моей груди. Деловито, по-хозяйски ощупывали ее, исследовали. А я не делала ничего, чтобы остановить это лапанье. Слишком глубок был шок, слишком велика неожиданность. Он посмотрел мне в глаза. Пронзительный и холодный взгляд, словно удар острого кинжала. И я вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Хотела вскочить, сорваться с его колен…

– Помни о послушании.

Я снова замерла, точно статуя. О чем он говорит? Почему я должна слушаться, когда он вытворяет такое?

– Ослушаешься – и окажешься на улице. Одна. В чем мать родила.

Я всхлипнула. Тонко, едва слышно. Руки начали предательски дрожать, и их пришлось стиснуть в замок, прижать к коленям, едва прикрытым коротким подолом платья…

– Молодец. Послушная девочка.

Пульс бил в виски ударами молота. Щеки пламенели так, что казалось, от них можно зажечь бумагу. Но я терпела. Стискивала зубы, глотая слезы, пока ладони находили все новые места для своих ласк. Эндрю исследовал меня, не отрывая взгляда от моих глаз. Как будто ждал какого-то отклика. Мне хотелось прикрыть глаза, зажмуриться, чтобы не видеть этого взгляда… Но вдруг он и это сочтет неповиновением?

Внезапно он встал, заставляя и меня подняться на ноги. Его руки, лежавшие на моей талии, скользнули ниже. Схватили края юбки – и рванули. С сухим треском ткань поддалась и тряпка, буквально недавно бывшая великолепным платьем, упала на пол. Я вздрогнула, словно от удара кнутом. Одинокая слезинка прочертила мокрую дорожку по щеке. Неужели все произойдет вот так? Глубокое отчаяние накрыло меня с головой. Словно только сейчас я осознала, насколько беспомощна перед хозяином особняка.

Эндрю отступил на шаг, оглядывая меня с ног до головы. Коснулся самыми кончиками пальцев щеки, плеча, заострившегося от холода соска… От этого прикосновения я дернулась и едва слышно застонала, забыв свое стремление выдержать все. Слишком острым и пронзительным оно было. Но он не стал одергивать меня. Словно только этого и добивался.

Ладони скользнули ниже. Огладили округлости ягодиц. Внезапно он рванул меня к себе, и я, тонко вскрикнув, упала на его грудь.

– Теперь ты поняла, кому принадлежишь?

Его ладонь широко скользнула по телу, от затылка до ягодиц:

– Все это теперь мое. И только от тебя зависит, насколько аккуратно я буду относиться к своей собственности. Будь послушна, и я позабочусь, чтобы и моя игрушка получила толику удовольствия…

Это было так мерзко, так неправильно, что мне хотелось кричать от отчаяния. О каком удовольствии он говорит? Разве можно испытывать что-то, кроме отвращения, когда к тебе прикасаются против твоей воли? Особенно так прикасаются…Но что-то внутри меня отзывалось на его слова, его руки… Что-то сладко замирало в предвкушении новых ласк. Я закрыла глаза, не в силах выносить и дальше этот позор – и видеть его перед собой.

Внезапно он снова отстранился. Я ждала, что через мгновение пальцы вернутся, заскользят по телу так же жадно и ненасытно. Но секунды текли, а новых прикосновений все не было. Открыв глаза, я увидела, что он снова сидит за столом, погруженный в чтение газеты.

– Можешь идти, Диана.

Спокойный, будничный тон. Словно отпускает горничную или официантку, выполнившую свою работу. Я снова всхлипнула и бросилась бежать в свою комнату, даже не подумав, что я полностью обнажена, а на лестнице может кто-нибудь быть. Захлопнула дверь и упала на постель, наконец дав волю рыданиям.