Глава 5

Блаженство всегда оставляет за собой какой-нибудь след в душе. Так вышло и в этот раз. Я даже не помнила, чем закончился вечер. Терраса, как наяву, стояла у меня перед глазами во сне. Наутро я проснулась уже с чётким пониманием того, что я не в гостях. Я в плену. Мистер Калленберг здесь хозяин – я целиком в его власти. Он может сделать со мной всё, что захочет. Сразу стало ясно, чего именно он хотел. Сам он не появлялся. Зато появилась вежливая, совершенно беспристрастная горничная. Войдя в комнату, она вручила мне изящно упакованный комплект белья. – Мистер Калленберг передал, чтобы вы были готовы и явились в его спальню в десять часов вечера. Потом она приходила ещё. Убедилась, что всё в порядке. Принесла несколько платьев на выбор. А заодно объяснила, куда идти. Я вроде бы была полностью готова. Но готова ли на самом деле? Нет, нет и ещё раз нет! В этот мучительный день я не могла ни на чём сосредоточиться. Не ходила никуда, ничем толком не занималась. Всё, что произошло на террасе, не отпускало. Его прикосновения, его возбуждающие ласки, его настойчивые объятия… Когда начало смеркаться, я заснула. Точнее, провалилась в очередное забытьё без сновидений. И подскочила, как от окрика или толчка. Рывком села на кровати. За окном стемнело. Что?! Часы показывали без пяти одиннадцать. Нет! Ужас накрыл меня. Тело похолодело. Я проспала. И подвела всех! Теперь ни о какой помощи с долгами не будет и речи! Ведь мистер Калленберг такое точно не простит! Я заметалась по комнате, не соображая, что делаю. Суетливо, путая движения, переоделась в новое бельё. Оказалось, что это чёрные кружевные трусики и такой же лифчик. Местами полупрозрачные, с изящными узорами, между которыми недвусмысленно просвечивала кожа бёдер и проглядывали соски. Но смущаться мне было некогда. Среди принесённых платьев я подобрала то, которое показалось наиболее подходящим. Все они были короткими и с глубоким вырезом. Но изумрудное будто бы смотрелось скромнее всего. Да и выбирать было особо некогда. Наспех примерив туфли на каблуке, я встала перед зеркалом, собрала волосы и привела себя в порядок. Взглянула на часы. Пять минут двенадцатого. Ну нет! Пожалуйста, пусть он меня простит! Я побежала к спальне мистера Калленберга настолько быстро, насколько это позволяли делать туфли на каблуке. Удивительно, но я даже нашла дорогу туда, где никогда не была! Волнение и страх сделали своё дело. Впрочем, когда я оказалась в нужном коридоре, искать было уже нетрудно. Все двери вокруг оказались плотно заперты. Только одна была приоткрыта так, что ни с чем не перепутаешь.. Оттуда лился мягкий приглушённый свет и доносилась музыка – что-то из классики. Это явно не тот случай, когда её просто забывают закрыть. Это когда ждут и без слов приглашают войти. Могла ли я сомневаться, для кого дверь в спальню оставили приоткрытой? Я не знала, чего ждать. Можно ли обращаться, чтобы спросить разрешения войти? Я сглотнула, язык предательски прилип к нёбу – ничего сказать так и не получилось. Просто заглянула в дверь, надеясь что-нибудь увидеть и понять. Ох, лучше бы я этого не делала! Спальня мистера Калленберга была оформлена в густых, насыщенных тонах. Алый, багровый, чёрный, а ко всему этому – немного металла и акцентов, расставленных лунным жёлтым и цветом слоновой кости. Или как он там называется? На полу – мягкий ковёр, на окнах – тяжёлые бархатные занавеси. Посреди комнаты – огромная, широкая кровать с высокими резными спинками и впившимися в ковёр ножками. Как будто отдельное архитектурное творение, а не просто мебель. На ней – покрывало и беспорядочно раскиданные небольшие подушки с кисточками. Но любоваться интерьером было некогда. Мистер Калленберг, до этого полулежавший на кровати, поднялся и сказал: – Ты заставила себя ждать, Джессика. Проходи. Я, заставив себя не вздрагивать и не робеть, сделала несколько шагов и, осторожно коснувшись двери, вошла в спальню. Шаги сразу стали бесшумными из-за ковра. Он встал с кровати, подошёл ко мне. Глядя прямо в глаза, медленно поднял руку и прикоснулся к моей щеке. Теперь я не могла оторвать взгляд от его глаз. Я боялась вздрогнуть, но движение получилось на удивление нежным, даже ласкающим. Как бы я могла догадаться, что такой человек способен прикасаться столь мягко? Как бы я могла предположить, что его крепкая, мужественная рука способна ласково, почти любовно касаться моего лица? Потом он слегка наклонил голову набок и осмотрел меня. Его пальцы скользнули по моему плечу, спустились вниз по локтю. Он убрал руку и задумчиво проговорил: – Прекрасное платье. Тебе идёт. Я даже не сообразила, что только что услышала комплимент. Стала лихорадочно думать, что надо отвечать в таких случаях, как реагировать. Но он не дал мне времени и велел: – Снимай его. Слова упали в тишине – так коротко и невозмутимо, что я даже не сразу поняла их смысл. Мистер Калленберг сделал пару шагов назад и остановился, чтобы наблюдать. Я осознала, что мне придётся сейчас сделать. Мне придётся раздеваться перед мужчиной – этого я не делала никогда в жизни! А ещё мне придётся раздеваться перед мужчиной, который уже вчера показал, на что способен. И вряд ли это было всё, чего от него можно ждать. Медленно, нерешительно я принялась расстёгивать платье, которое только недавно надела. Я ощущала движения ткани по своим плечам, по спине, по груди. Едва ли одежда была надёжной защитой. Но ткань хотя бы закрывала моё тело от взгляда этих вожделеющих глаз. Я медленно стянула платье до пояса, обнажая плечи, живот и спрятанную в бюстгальтер грудь. И тут вспомнила, что сквозь кружевные узоры проглядывают соски, как их ни пытайся скрыть. Однако закрываться руками я не решилась. – Не затягивай, – требовательно сказал мистер Калленберг. Я двигалась как в оцепенении. Но потом, справившись с собой, стала торопиться. Стянула платье окончательно и предстала в одном только кружевном белье. – Неплохо, – произнёс он. Я опасалась, что сейчас он прикажет мне раздеваться целиком. Но с этим он не спешил. Налюбовавшись мной, хозяин отступил ещё на шаг, а потом жестом велел пройти ближе к кровати, вглубь комнаты. Я повиновалась, не смея поворачиваться спиной. Мистер Калленберг взял с кровати стек – чёрный, сравнительно короткий, с широким кончиком – и надел петлю на руку. Я завороженно глядела на движения его пальцев и на эту штуку, которую он явно взял не для красоты. – На колени, – спокойно велел хозяин, поводя стеком из стороны в сторону. Я не удержалась и вздрогнула, а потом умоляюще поглядела в его глаза. Они не внушали ужаса, потому что в них не было гнева или свирепости. Было только пламя – приглушённое, как свет в комнате, но от этого не менее яркое. Что скрывалось за этим пламенем? Что таили эти глаза? К чему мне следовало быть готовой? – Ты опоздала сегодня. И должна быть наказана. Понимая, что ни на какое снисхождение рассчитывать нельзя, я стала медленно опускаться на пол. Ковёр мягко облегал кожу – стоять оказалось совершенно не больно. Фигура хозяина теперь возвышалась надо мной. Даже спинка кровати казалась гораздо выше, чем была до этого. – Ты будешь наказана, – всё так же спокойно сказал мистер Калленберг, как будто говорил о какой-то досадной мелочи вроде разбитой тарелки. Почти сразу после этого я почувствовала, как вокруг моих запястий одна за другой обвиваются мягкие, но очень прочные шёлковые верёвки. Их на удивление быстро, искусно закрепили на моих запястьях. То же самое проделали со щиколотками, а верёвки где-то зафиксировали. Я оказалась прикована к своему месту, со слегка расставленными ногами. Путы для рук потянулись в сторону кровати, но двигаться я больше не могла – пришлось наклоняться. Ковёр оказался почти перед самым лицом. Поза сделалась недвусмысленной: ноги расставлены, спина согнута, руки привязаны к кровати. Ковровые ворсинки почти касались моей груди, скрытой за полупрозрачной узорчатой материей. Я скорее не увидела и даже не услышала, а почувствовала, как мистер Калленберг прошёл по комнате. Первый удар стека обрушился на меня внезапно во всех смыслах. Никакого предупреждения, никакого свиста рассекаемого воздуха. Он пришёлся даже не на ягодицы, а ниже, на бёдра. Чувствительная кожа вспыхнула – хотя и не сильно, но очень резко. Я коротко взвизгнула. Тут же постаралась подавить это в себе. Ощущая лёгкую боль, которая распространялась по поверхности кожи, я попыталась отодвинуться, но верёвки держали крепко и беспощадно. Второй удар, чуть слабее первого, но всё равно внезапный, опять пришёлся по бёдрам. В этот раз я сдержалась – получился лишь приглушённый стон. Мистер Калленберг сделал перерыв, мягко ступая по ковру, а потом ударил меня ещё раз. На этот раз лёгкой болью ягодицы – уж не знаю, как так вышло, но обе сразу. В этот раз я не вскрикнула и не застонала. Более того, от ягодиц эта боль стала распространяться вокруг, создавая странное ощущение – почти приятное… Новый удар! И ещё! Один за другим они продолжали ритмично сыпаться на бёдра и ягодицы. Кожа вспыхивала, я больше не кричала, тем более что свободу действий ограничивали прочные путы. Чем дальше, тем больше боль уступала место чему-то другому. На самом деле это странное ощущение даже нравилось. Или мне так только казалось? Ведь не может боль – нравиться. Сколько ударов было всего, я не знаю. Иногда хозяин бил сильнее, иногда слабее. Без остервенения, без ярости. Боль перестала меня пугать. Тем более что чувствительность кожи усиливалась, и новые удары по тем же местам оказывались вовсе не мучительными. Скорее они даже были в чём-то приятны. Я не знала, что происходит со мной. Могла бы удивляться себе, но сосредоточиться не получалось. Зато вместе со странным, изощрённым наслаждением расползался стыд. За себя, за свои ощущения, за всё происходящее. – Что ж, пожалуй, достаточно. Его слова звучали так, как будто за этим последует что-то другое. Но что, он не сказал. Значит, это не всё?.. Ответ пришёл без слов, когда я почувствовала, как с меня уверенными, проворными движениями тянут кружевные трусики. Я не испугалась и даже не попыталась сопротивляться: новое, неизведанное ощущение затягивало меня – вырываться не хотелось. Трусики сползли куда-то к коленям. Невольно я начала сжимать мышцы, стыдясь того, что мою наготу увидят. Потом вспомнила, что не должна сопротивляться, и постаралась казаться невозмутимой. Хотя, уверена, мне едва ли удалось. Спустя считаные секунды я ощутила касание пальцев у себя между ног. Мои мышцы снова сжались, на этот раз непроизвольно. Я поняла, что успела потечь от тех шлепков, что рушились на меня. Со мной что-то наверняка не так! Иначе почему я бы возбуждалась от этой боли, от этого унижения? Пальцы двигались вверх-вниз, скользили по мне, вызывая неясные, смутные отзвуки в теле. Мистер Калленберг нарочно дразнил меня: сделав несколько поглаживающих движений, он шлёпнул меня ладонью, накрывая чувствительное лоно. Я вздрогнула и едва сдержала вскрик. Он погладил меня круговыми движениями, потом шлёпнул ещё. Так повторилось несколько раз. Каждый раз я надеялась, что успею угадать момент, когда за дразнящими поглаживаниями наступит резкий шлепок. И каждый раз это происходило неожиданно. Его пальцы скользили легко, а каждый шлепок получался звонким и разносился по комнате. А я задыхалась, срывалась на стон, улетая от этой странной ласки. Против желания, против воли, против всех моральных принципов и правил, которые я считала нерушимыми. Чем дальше, тем труднее становилось держаться и сохранять внешнюю невозмутимость. Как бы я ни стыдилась, как бы ни хотелось разрыдаться и любым способом прекратить происходящее, но ощущения от него приносили удовольствие – аморальное и противоестественное, как мне казалось. Разве можно получать наслаждение от того, что меня связали, отшлёпали, а теперь ещё и дразнят моё лоно, открытое на обозрение? Очередное касание, более продолжительное и замысловатое, чем прежние, заставило меня вздрогнуть всем телом и шумно задышать. Не из-за того, что хотелось сопротивляться, а как раз наоборот. Мне нравилось происходящее. И с каждым движением, с каждым шлепком – всё больше. Ещё несколько таких поглаживаний и лёгких ударов – и вот стыд сдаёт позиции окончательно. Остаются только сладостные ощущения внизу живота, откуда они волнами расходятся по телу. Мне уже хочется прижиматься к скользящим пальцам, отдаваться в их власть, ощущать и слышать каждый звонкий шлепок. Бесстыдно? Аморально? Я понимала это. Помнила всё, что сделали со мной, но ничего не могла поделать с удовольствием, которое накатывало с каждой минутой всё сильнее. Я старалась его скрыть, но едва ли у меня получалось. Я терпела, прикусывая губы и зажмуривая глаза, но чем дальше, тем сложнее было сдерживаться. То бесстыдное наслаждение, которое я испытывала, уже не получалось скрывать. И от того, что он видит, как я наслаждаюсь и получаю удовольствие от каждого мгновения, удовольствие становилось острее. Я уже даже не пыталась сделать вид, что сдерживаюсь. Стала двигать бёдрами, насколько позволяли верёвки. Моё лоно пульсировало, вожделея новых касаний – и шлепков, со всей их неожиданностью и болью, которая оттеняла, дополняла наслаждение. Ничего не было слаще, чем его пальцы. Их целиком покрывала моя влага. Я бы и не поверила сама, что способна на такое… Чувствуя приближение взрыва внутри себя, я могла бы сдержаться, могла бы сделать вид, что сопротивляюсь происходящему, хотя бы морально. Но нет! Я, наоборот, стала дышать ещё чаще, стала двигать бёдрами ещё быстрее. Мне хотелось теперь просить и умолять только об одном: не останавливаться! Вот что было бы для меня сейчас самой сильной мукой – если бы всё это внезапно прервалось. После очередного движения я ощутила, как тело вытягивается в стальную струну, как взрывы наслаждения судорожно заполняют меня. Они выплёскивались волнами, вздохами и стонами изо рта, слезами из глаз. Я будто билась в конвульсиях, распластанная на полу, связанная, беззащитная, наполненная сладострастием. Кто бы поверил, что ещё пару дней назад меня пугал мой мучитель? Я готова была отдаться ему, я сама вожделела его – если бы не было верёвок, я бы точно так же в какой-то момент перестала сопротивляться происходящему. Я уже понимала, что не хочу, чтобы он ограничивался одними только пальцами…