Глава 11. Радуга (Финал)

Услышав крик, Лефевр отстраненно подумал, что кому-то, по всей видимости, очень плохо. Потом в него ударил поток ледяной воды, он окончательно пришел в себя и догадался, что это он и кричал.

Трудно не кричать, когда висишь на дыбе вниз головой.

Инквизитор третьего ранга, палач-новичок, которого Лефевр никогда не видел в допросной, опустил ведро и сказал кому-то в отдалении:

— Оклемался, ага.

Каждое движение — да что там, просто мысль о движении вызывала страшную боль во всем теле. Из носа сорвалась капля крови.

— Переверните меня, — негромко промолвил Лефевр. — А то сдохну прежде, чем дам показания.

Лефевром вдруг овладело замечательное равнодушие к собственной судьбе. Завидное здоровье не позволит умереть на дыбе вот так сразу, так что выбивать из него ответы на вопросы будут очень долго, но Лефевр знал, что, несмотря на дикую боль и отчаяние, он не сможет удовлетворить бывших коллег признательными показаниями.

Никто же не поверит, что ее высочество Алита отправилась в другую реальность. Значит, допрос продолжится, но Лефевр все равно не скажет ничего нового. И ему было все равно. Он надеялся, что Алита жива, что она вернулась домой, и эта надежда давала ему силы.

Его все-таки перевернули и еще раз облили из ведра. Лефевр отметил, что допрос ведется не по протоколу. Сотрудники министерств и ведомств не подлежат допросу третьей степени.

— Итак, — прозвучало откуда-то сзади, и в голосе была слышна крайняя степень нервного раздражения, словно говорившего мучила зубная боль или, прости Господи, геморрой. — Вы признаете, что убили его высочество Рекигена и ее высочество Алиту?

Во рту скопилась кровь. Лефевр сплюнул и усмехнулся. «Не думал, что мне придется оценивать профессионализм коллег с другой стороны», — подумал он и ответил:

— Признаю, что убил его высочество Рекигена. Что там признавать? Мое табельное рядом с телом. И пуля с личным номером у него в башке. Правда, он был мертв уже до этого, — Лефевр обнаружил, что сквозь равнодушие прорывается какая-то лихорадочная болтливость, и умолк.

Где-то сзади зашуршали бумагами. Боль медленно пульсировала во всем теле, но Лефевр начал к ней привыкать. Интересно, как его казнят? Усекновением головы?

— Почему стреляли?

— Потому что Рекиген был одержим, — Лефевр сплюнул снова и продолжал: — Вызовите любого мага для экспертизы. Принц личным заклинанием запустил Брызгу, убил не меньше двух дюжин… — левую часть спины пронзило взрывом боли, и Лефевр умолк.

— Вызывали, ага, — откликнулся палач, переводя один из рычагов пыточного станка в исходное положение. — Не глупей тебя-то.

— Заткнись, Клим, — посоветовал допросчик. — Где ее высочество Алита? Куда ты ее дел?

Лефевр грустно улыбнулся, вспомнив, как девушка растаяла в золотом мареве. Она вернулась домой — Лефевру оставалось только надеяться, что чудовища родного мира не причинят ей вреда, что найдутся те, кто сможет защитить ее.

— Следующий вопрос, — произнес он, мельком подумав, что это, должно быть, жуткое зрелище: человек висит на дыбе, ухмыляется окровавленными губами и не собирается целовать сапог допросчиков, чтобы пытка прекратилась. Она ведь не прекратится, даже если Лефевр скажет чистую правду.

— Ах ты, сука! — воскликнул допросчик с бессильной яростью. — Крути, Клим!

И Клим крутил.

Потом сквозь кровавое марево Лефевр услышал знакомый голос — звонкий, возбужденный и яростный.

— Варварство! Варварство и дикость! — орал Гербренд Гуле. С трудом повернув голову, Лефевр увидел, что старый товарищ стоит перед столом допросчика и едва не хлещет этого угрюмого человека по носатой физиономии новейшим изданием уголовного кодекса. — Вы что творите? Сотрудники инквизиции не подлежат допросу третьей степени! Только увещевательная беседа! Ума лишились?

Допросчик, судя по выражению его лица, готов был вцепиться в горло Гуле.

— Ты кто такой? — спросил он, сжимая и разжимая правый кулак. Гербренд подобрался, не собираясь пропускать удар слева, и сказал:

— Я адвокат господина министра! А ты кто такой?

— Он совершил преступление против короны, — допросчик не утрудил себя ответом. — Государевы преступники лишены всех чинов и званий, и допрос ведется по всей форме.

— Где документы об этом за подписью его величества?

А вот тут допросчик замялся: похоже, к Ахонсо никто не обращался, решив проявить пресловутое и легендарное усердие не по разуму. Лефевр подумал, что в этом есть определенный смысл. Все бумажки можно подписать задним числом, а лезть к государю в момент его горя — все-таки троих сыновей потерял — вряд ли кто-то осмелится. Лучше принести ему на блюдечке голову мерзавца. А еще лучше — отдать этого мерзавца народу, который наверняка уже вышел на улицы, требуя разорвать на шмотья убийцу принцессы. В том, что Алита мертва, никто не сомневается.

— А у меня они есть! — торжествующе заявил Гуле и вынул из внутреннего кармана несколько сложенных листков. Развернув один из них, он прочел: — Мы, Господней милостью Ахонсо… приказываем вести допрос злонамеренного мага Огюста-Эжена Лефевра по форме номер один без применения дополнительных средств устрашения. Допрос обвиняемого допустимо проводить только в присутствии адвоката, — Гуле демонстративно раскланялся во все стороны и представился: — Гербренд Гуле, инквизитор первого ранга, к вашим услугам.

Допросчик смотрел на него с непередаваемым выражением лица. То ли он хотел врезать наглому Гуле так, чтобы тот упал и не поднялся, то ли боролся с желанием взять под козырек: человек, который сумел добиться аудиенции у государя по такому делу и в такой момент, был достоин всяческого уважения. Гуле небрежно бросил на стол бумаги — мелькнули гербы, печати и подпись его величества — и, обернувшись к палачу, холодно осведомился:

— Кого ждем, уважаемый? Снимайте обвиняемого.

Палач произвел некий жест, похожий одновременно на низкий поклон и танец вприсядку, и немедленно принялся расстегивать наручники, державшие Лефевра на пыточном станке. Гуле тем временем не терялся. Он сгреб все бумаги со стола и, дав секретарю напутственного пинка, потребовал кофе. Пока секретарь бегал, а палач приводил Лефевра в более-менее пристойное состояние для продолжения допроса, Гуле развалился на стуле и принялся изучать протокол допроса.

Допросчик был вне себя. Похоже, дело Лефевра было для него шансом отличиться и подняться по ранговой лестнице, и то, что какой-то хрен с бугра настолько вольно вел себя в допросной, взбесило его не на шутку.

— Ладно, хорошо, — сказал он. — Пусть так. Обвиняемый признался в том, что совершил убийство его высочества Рекигена. Это первое преступление против короны. Обвиняемый отказывается сообщить правосудию, где находится ее высочество Алита. Следствие приходит к выводу, что ее высочество мертва. Возможно, убита вместе с мужем.

Гуле посмотрел на допросчика, как на полного идиота. Лефевр горестно усмехнулся и негромко сказал:

— Я ее любил. Я никогда не причинил бы ей вреда.

Теперь уже Гуле изменился в лице.

— Лучше помолчи, Огюст-Эжен, — посоветовал он. — Ни слова не говори в эту сторону.

— Почему это «не говори»? — торжествующе взвился допросчик. — Вот и мотивы! Расправа с принцем Рекигеном из ревности. И убийство ее высочества в состоянии помешательства.

Он выскочил из-за стола и принялся ходить по допросной, заложив руки за спину и, должно быть, воображая себя героем какого-нибудь бульварного романа, где отважный детектив разоблачает преступников, одной рукой прикуривая сигару, а другой обнимая девушку.

— Вы расправились с принцем и отправились с ее высочеством Алитой к себе домой, — сказал допросчик. Было видно, что он с большим удовольствием излагал бы свою теорию, если бы Лефевр висел на пыточном станке вниз головой, но уж чем богаты, тем и рады. — Магический фон дворца и вашего дома, замеренный лучшими экспертами столицы, говорит о том, что принцесса Алита была с вами и была жива. Потом эксперты, стоявшие в оцеплении, зафиксировали резкую вспышку магической активности, а когда вспышка угасла, то принцессы уже не было в доме. И вы пошли сдаваться.

Секретарь принес кофейник и чашки. Гуле налил кофе и передал чашку Лефевру. Допросчик недовольно повел бровью, но обошелся без комментариев.

— Следствие полагает, — продолжал он, — что ее высочество ответила отказом на ваши притязания. И вы убили ее, — допросчик помедлил, оценивая произведенный эффект, и продолжал: — С учетом того, что вы являетесь злонамеренным магом, я предположу, что именно вы навели морок на раненого принца, заставив его совершить все эти ужасные злодеяния. Это дало бы вам повод к расправе.

Лефевр посмотрел на него, как на идиота. Впрочем, это было скорее смешно, чем грустно, и люди в этих допросных сыпали и не такими завиральными идеями.

— Вам бы, господин допросчик, романы писать, — мрачно сказал Лефевр, отпивая безвкусный кофе. — Имели бы бешеную популярность. Я появился во дворце уже после того, как принц обезумел. Спросите ваших экспертов, пусть они скажут, как Рекиген использовал заклинания.

— Уже найдено сильное стороннее воздействие, — со знанием дела добавил Гуле и достал из кармана еще один листок. — Принцем Рекигеном водил некто гораздо сильнее злонамеренного мага Лефевра. Полюбуйтесь, вот все результаты.

Он швырнул листок допросчику — тот поймал бумагу, и его лицо стало каким-то жалким — и сказал:

— Это была одержимость вроде той, которой был подвержен приснопамятный Мороженщик. Милорд Лефевр выполнил свою работу.

Допросчик некоторое время расхаживал просто так, молча — потом он утратил всякую сдержанность и рявкнул:

— Ты убил принцессу, гнида! Где ее тело? Что ты с ней сделал?

Лефевр допил кофе и встал с лавки. Пол качнулся под ногами, окружающий мир затянуло серой пеленой наступающего обморока, но он сумел-таки устоять и, проговорив:

— Ее высочество жива. Но все подробности я расскажу государю — и только ему, — все же не выдержал форса и рухнул на пол допросной.

* * *

Разумеется, его не повели к Ахонсо вот так сразу. Лефевр провел ночь в тюрьме, и, несмотря на все усилия Гуле, его засунули в самую грязную камеру — постарался безымянный допросчик, который так и не счел нужным представиться. Когда Лефевра уводили, он вдруг ухмыльнулся и сказал:

— Ловко ты имущество переписал. Значит, планировал убийство и готовился. Может, бабенку твою тряхнуть? Мои ребята любят таких нежных и трепетных блондиночек…

Лефевр и бровью не повел. Достать дочь председателя Куатто да на Фалетских островах, у которых были весьма натянутые отношения с Сузой — для этого у судейских были руки коротки. Допросчик понял, что его выстрел не поразил цели и приуныл.

Пока Лефевра допрашивали, столица готовилась к похоронам принцев. Всюду были черные траурные флаги, люди занавешивали окна и посыпали волосы темно-синей краской хаула в знак неутешного горя. От Ахонсо не отходили врачи: страшная смерть сыновей стала для него мучительным потрясением, и все действительно опасались за жизнь государя. Тела принцев и их жен перенесли в дворцовый храм для отпевания, и, некоторое время спустя, туда же доставили гроб с телом Рекигена. Экспертная комиссия сочла, что принц к моменту преступления был мертв, то есть никак не несет ответственности за свои действия и имеет полное право на отпевание и погребение.

Тело ее высочества Алиты так и не было найдено. Народ волновался, и на улицах то и дело возникали мелкие стихийные митинги, которые полиция и не думала разгонять — искренне плачущие люди требовали наказать убийцу, если Алита мертва, или найти ее живой. Похоже, судьба народной принцессы волновала всех намного больше гибели принцев.

— Ангел наш, — постоянно повторяли в толпе. — Неужели улетел к Господу?

Если бы Лефевр слышал это, то наверняка ответил бы утвердительно: да, улетела. Покинула этот мир. Но он лежал на деревянной лавке в подземелье, слушал, как где-то монотонно капает вода, медленно, но верно усиливая головную боль своим размеренным падением, и думал о том, что Алита спасена — и это было важнее всего. Лефевр понимал, что никогда больше не увидит ее. Алита, Соня Тимофеева, вернулась домой и бесконечно счастлива этим возвращением. Разве может быть иначе? Там у нее друзья, привычный мир, люди, которые говорят с ней на одном языке, там все принадлежит ей, и она никогда не будет чувствовать себя несчастной чужачкой.

Будет ли Алита скучать по этому миру? Вряд ли. Лефевр был в этом уверен. И о нем, Лефевре, Алита наверняка забудет тоже. Он, в конце концов, был просто частью невероятного, авантюрного приключения, а приключение подошло к концу. В конце концов, что между ними было? Даже мимолетным романом не назвать… И Лефевр лежал на лавке, вслушивался в боль, щедро оставленную пыточным станком, и пытался смириться со своей потерей.

У него это почти получилось.

Ранним утром его вывели из камеры и, ни слова не говоря, повели в сторону допросной. Лефевр шел за молодым инквизитором нулевого ранга, заступившим на службу пару месяцев назад, думал о том, что его, возможно, отправят из допросной прямо на эшафот, и понимал, что ему все равно. Вчерашнее равнодушие к собственной судьбе вернулось, и Лефевр ощутил невольное облегчение.

Он сделал все, что мог. Будь, что будет.

В допросной его ждал Гуле — несмотря на раннее утро, он выглядел очень энергичным и уверенным в себе — и вчерашний допросчик. Судя по желчному выражению его лица, карьерный рост откладывался на неопределенный срок. Смерив Лефевра презрительным взглядом, он пододвинул к нему папку с бумагами по делу и процедил:

— Распишись, где галочка. Или палец приложи.

Лефевр предпочел промолчать. Бог с ним, пусть полает напоследок. Он бегло прочел выписку из своего допроса и, взяв перо, поставил подпись на строчке своего имени. Допросчик придвинул к себе папку и хмуро осведомился:

— Жалобы на дурное обращение есть?

Лефевр не сдержал усмешки и ответил:

— Никак нет. Отдохнул, как на курорте.

Гуле протянул ему большой бумажный сверток и сказал:

— Государь назначил тебе личную аудиенцию. Вот, я принес тебе вещи, переоденься.

В свертке обнаружилась личная форма со споротым золотым шнуром. «Ага, все-таки лишили меня и чинов, и званий», — с каким-то нервным весельем подумал Лефевр. Допросчик собрал свои бумаги, напоследок смерил Лефевра и Гуле каким-то непонятным темным взглядом и покинул помещение.

— Я сделал все, что мог, Огюст-Эжен, — негромко признался Гуле, помогая Лефевру справиться с рукавами: правая рука плохо слушалась после общения с пыточным станком. — Теперь только если государь вмешается, потому что твои дела очень плохи. По официальной версии ты навел морок на принца и убил его. И убил Алиту, когда она тебе отказала.

— Да, этот хмырь вчера очень четко все изложил, — сказал Лефевр, застегивая пуговицы. — Гербренд, дружище, будь осторожен. А то рядом на виселице встанешь, за рьяное пособничество злонамеренному ведьмаку.

Гуле только отмахнулся.

— Не имеет значения, — произнес он. — Я всегда сражался за правду. Хорошо еще, государь согласился тебя выслушать. Этот тип намеревался выдирать из тебя правду клещами.

— Это уж точно, — согласился Лефевр. — У нас в допросных и не такие, как я, начинают говорить.

Потом Лефевра вывели из здания и засунули в черный экипаж, перевозящий преступников. В стенку экипажа тотчас же стукнулось что-то тяжелое, брошенное кем-то из зевак. Лефевр успел заметить, что возле выхода собралось несколько дюжин неравнодушных горожан, жаждавших правосудия и готовых вершить его своими руками.

— Убивец! — заорала какая-то женщина, судя по говору, из простонародья. — Убивец проклятущий!

— Ведьмак поганый!

— Тварь!

Наверняка официальная версия еще вчера попала во все газеты. В стенку экипажа ударило еще что-то, и кучер поспешно хлестнул лошадей, не желая попасть под очередной гостинец. Зеваки заорали и заулюлюкали. Полицейские сделали вид, что ничего не происходит, но по их лицам было ясно, что они очень даже не против присоединиться к орущей толпе.

Лефевр вздохнул и откинулся на неудобную спинку сиденья. Теперь надо было просто ждать.

Государь снова встретил его в розарии, тихом и темном. Все розы, и отцветающие, и только выпустившие бутоны, были безжалостно срезаны. В оранжерею пришла зима. Коротким равнодушным жестом Ахонсо отпустил конвой, который привел Лефевра, и негромко проговорил:

— У меня мало времени, Огюст-Эжен. Садитесь.

Лефевр послушно опустился на соседнюю скамью. Ахонсо действительно выглядел очень плохо. Он сильно сдал, осунулся и почти ничем не напоминал владыку, который только позавчера принимал Лефевра в этом же месте. Тогдашний человек был государем, а нынешний — несчастным отцом, потерявшим детей.

— Примите мои соболезнования, государь, — искренне сказал Лефевр. — Мне действительно очень жаль.

— Напрасно я вас не послушал, — вздохнул Ахонсо. Его взгляд был пуст: государь в одно мгновение утратил смысл жизни. У него остались дети, осталась его страна и народ, но он словно забыл об этом. — Надо было просто взять и вывезти всех из дворца, а не объявлять готовность номер один. И вот кто-то сумел спастись, а кто-то… — он опустил голову и не закончил фразы.

— Мы оба сделали все, что могли, — произнес Лефевр. — Мы ведь не знали, что получится именно так. И не знали, откуда придет беда.

— На все воля Господа, — произнес Ахонсо. Подняв руку, он сорвал один из темных розовых листков и принялся задумчиво скручивать его в трубочку. В этом усталом жесте было столько одиночества и опустошения, что Лефевру захотелось закричать от боли. — Я читал отчеты экспертов, выслушал всех выживших свидетелей… Как умер Рекиген?

Стараясь щадить чувства государя, Лефевр рассказал о последних минутах жизни принца в максимально осторожных выражениях. Когда он умолк, Ахонсо устало выронил измятый листок и спросил:

— Рекиген действительно был одержим?

— Да, — ответил Лефевр. — Мне кажется, он осознавал все, что с ним происходит, и пытался сопротивляться, но не мог. Смерть стала для него избавлением и благом.

Ахонсо покачал головой.

— Я так и думал. Бедный мальчик…

Некоторое время они молчали, потом государь позвонил в колокольчик, и личный помощник сразу же прибежал с несколькими бокалами, наполненными разноцветными жидкостями. После того, как Ахонсо принял лекарства и отпустил помощника, он спросил:

— А Алита? Она жива?

Лефевр утвердительно кивнул.

— Да, ваше величество. Она жива и здорова, с ней все в порядке. Но ее больше нет в Сузе, и она не вернется.

Тусклый взгляд Ахонсо на мгновение прояснился.

— Это хорошо, — сказал он. — Я рад, что она спаслась. Ты изыскал способ вернуть ее домой?

— Да, ваше величество.

Ахонсо нахмурился, что-то припоминая, а потом произнес длинную фразу на незнакомом языке, гулком и трескучем, и вопросительно взглянул на Лефевра. Тот только руками развел.

— Простите, государь. Не понимаю.

Губы Ахонсо дрогнули в печальной улыбке. Лицо осталось прежним — застывшей маской горя.

— Это слова на родном языке бабушки Криштины, — объяснил он. — Старая пословица ее настоящей родины. Когда Господь отнимает у нас любовь, он всегда дает нам надежду.

Лефевр вздохнул. Для него вся надежда иссякла в тот момент, когда угасло золотое сияние артефакта, и простенький глиняный шарик, мертвый и лишенный всех сил, упал на ковер и закатился под диван. Сердце неожиданно кольнуло толстой тупой иглой, и Лефевр подумал, что если хваленое здоровье подведет его, и он умрет прямо здесь, на скамье под розовым кустом, лишенным цветов, то это будет самым достойным финалом его горькой истории.

— У меня больше нет надежды, государь, — с неожиданной тоской признался Лефевр. — Все кончено. Она не вернется.

Ахонсо понимающе качнул головой.

— Не отрекайтесь так поспешно, Огюст-Эжен, — посоветовал он и вынул колокольчик. — Суд над вами через два дня?

Вместе с личным помощником пришел и конвой — аудиенция подошла к концу. Лефевр поднялся и произнес:

— Да. Но это уже не имеет значения.

Государь вздохнул и задумчиво погладил латунный бок колокольчика.

— Вы сделали все, что было в ваших силах, Огюст-Эжен, — сказал Ахонсо и прикрыл глаза, давая понять, что устал и не нуждается в продолжении беседы, словах и заверениях. — Прощайте.

* * *

Южная часть Сузианского материка, несмотря на практически вечное лето, считалась медвежьим углом. Бедная каменистая почва не славилась урожаями, жители в массе своей тратили время на вендетту, и цивилизация добралась в эти края совсем недавно — нормальную канализацию и дороги здесь увидели только пять лет назад.

Но Лефевр считал это место настоящим курортом. Солнце, таинственные сапфировые глубины моря и относительное сочувствие обитателей здешних мест жалкой судьбе ссыльного — что еще нужно, чтобы скоротать один день, и еще один, и еще…

Теперь он жил при местной церкви, и тонкий белый шпиль колокольни, вонзавшийся в выцветшее небо, был первым, что видел Лефевр, просыпаясь. Приговор, вынесенный полгода назад, включал в себя ежедневное присутствие на всех службах и еженедельное покаяние. Обитатели поселка довольно быстро привыкли к нескладной высокой фигуре государева преступника, который до начала службы сидел на паперти с молитвословом в руках, а потом стоял в самом дальнем углу церкви и последним подходил причаститься святых даров. Иногда Лефевру казалось, что ему сопереживали вполне искренне.

За эти полгода он почти каждый день вспоминал о финале своего судебного процесса и больше всего жалел Гербренда: когда судья вошел в зал, где яблоку негде было упасть от свидетелей и высокородных зевак, его товарищ выглядел совершенно растерянным и несчастным. Он действительно сделал все, что мог, пойдя против всей своей жизни ради призрачной возможности спасти друга — разрушил карьеру защитой злонамеренного ведьмака, потерял друзей — но это оказалось напрасным. Листы приговора в руках главного судьи были обвиты черной лентой.

Лефевр хотел было сказать что-нибудь утешительное, но не стал.

С улицы доносился шум: возле Дворца правосудия с самого утра собирались горожане, желая услышать приговор. Полицейское оцепление стояло возле ступеней только для вида — было ясно, что, случись какая заваруха, офицеры в высоких черных шлемах в конкретно этой ситуации ее с удовольствием поддержат. Особенно учитывая тот факт, что в свое принцесса Алита провела поправку к закону о полиции и подарила стражам порядка хорошо оплачиваемую пенсию. В воздухе плавали магические шары-слухачи — они передавали на площадь все, что говорилось в зале суда.

Судья распустил ленты на бумагах с приговором, и в зале воцарилась тишина. Люди на площади умолкли, боясь пропустить хоть слово.

— Человек, подлежащий суду, Огюст-Эжен Лефевр, злонамеренный маг, полностью признал свою вину в убийстве его высочества Рекигена бин Альбоа, — судья не просто читал: он, словно великий драматический актер, всеми силами старался придать каждому слову вес и важность. — Закон Сузы приговаривает его к смерти за тягчайшее преступление против короны.

Некоторое время еще было тихо, а потом люди снаружи разразились ревом и воплями. Лефевр слушал равнодушно. Он не ожидал ничего иного, прекрасно зная, что иногда благодарность родины за убийство одержимого преступника обладает весьма специфическим привкусом и ароматом. Гуле стоял рядом, сокрушенно опустив голову. По рядам зрителей в зале прошла легкая волна недоумевающих возгласов, но судья вскинул руку, и снова воцарилась тишина.

— Его величество Ахонсо сегодня не имеет возможности присутствовать на заседании, — продолжал судья. — Однако он прислал исчерпывающий рассказ о показаниях, данных ему обвиняемым. Мы все задаем себе вопрос: где ее высочество Алита?

Он сделал красивую трагическую паузу, и Лефевр подумал, что в судье действительно погиб великий актер. Возможно, он с юных лет мечтал о сцене, а родители заставили его учиться юриспруденции…

— Да! — заорал кто-то снаружи. — Где она?

В зале снова зашептались. Судейские чинуши — все, как один, долговязые, в алых мантиях и белых париках с невообразимым количеством локонов — заерзали на своих скамьях. Заседание затягивалось, и это им не нравилось. Гуле мрачно смотрел на бумаги по делу, лежавшие перед ним.

— Государь изволил сообщить суду следующее. Принц Рекиген был одержим неизвестным духом, похожим на того, который терзал приснопамятного Мороженщика, — продолжал судья. — Он напал на ее высочество Алиту и с помощью злонамеренной магии нанес ей раны, несовместимые с жизнью. Милорд Лефевр, спасая принцессу, застрелил Рекигена и через туннель разрыв-камня перенес девушку в свой дом, желая спасти ее теми артефактами, которые имел в личном пользовании, и не допустить, чтобы дух, погубивший его высочество, переселился в принцессу.

Лефевр почувствовал, что у него в прямом смысле слова открылся рот от изумления. В зале и на улице воцарилась гробовая тишина. Судья поправил очки и вернулся к чтению.

— Ее высочество Алита умерла от ран, нанесенных одержимым супругом. Тело ее развеялось в прах под действием злонамеренной магии, — судья сглотнул, дотронулся до горла и продолжал: — Его величество Ахонсо властью и волей сузианского государя и владыки выносит по этому делу следующий приговор.

Угрюмо усмехнувшись, Лефевр подумал, что судьба наверняка заготовила для него очередную кривую гримасу. Например, государева преступника надо будет отдать на съедение львам. В самом деле, после такого поворота он готов был ожидать чего угодно.

— Признать обвиняемого Огюста-Эжена Лефевра виновным в убийстве его высочества Рекигена бин Альбоа. Признать обвиняемого невиновным в убийстве ее высочества Алиты Росса, баронессы Ковенской. С учетом того, что принц был одержим и вернулся в мир живых по воле сил, противных Господу нашему, особо отметить, что обвиняемый действовал в рамках инквизиционного протокола и уничтожал зло, как поклялся, принимая присягу.

Гуле вскинул голову и улыбнулся: лихо, весело, молодо. Надежда окрылила его.

— Его величество выносит следующее решение, — судья не выдержал, откашлялся в кулак: — Заменить смертную казнь на высылку к дальним рубежам Сузы сроком на год. На этот срок лишить обвиняемого всех чинов и званий и обязать вести жизнь смиренную и нищенскую с еженедельной исповедью и покаянием. Отправить…

Лефевр не мог вспомнить, что было потом. Вроде бы Гуле обнимал его, крича что-то радостное и насквозь нецензурное. Вроде бы кругом вопили и ликовали люди. Он не был уверен ни в чем, и почему-то это его радовало.

— Задумался, сын мой?

Встрепенувшись, Лефевр обнаружил, что и впрямь слишком глубоко погрузился в воспоминания. Служба закончилась, церковь опустела, и отец Витторио, маленький и энергичный, подошел к нему с томиком исповедных молитв.

— Да, отче, — признался он. — Задумался.

Отец Витторио улыбнулся. До положения в сан он прославился в качестве известного наемного убийцы, и если раньше на его клинке была выгравирована надпись «Каждый удар — смертелен», то сейчас он с прежним пылом и рвением нес кару еретикам в каждой проповеди. Каждое его слово, искреннее и горячее, было таким же смертельным для зла, как и удары, нанесенные им в мирской жизни.

— Присядем, — предложил он и, когда Лефевр послушно опустился на скамью, произнес: — Ты здесь уже полгода. Скоро срок ссылки истекает. Чем планируешь заниматься потом?

Лефевр неопределенно пожал плечами. Не то что бы он лишился привычки строить планы — просто ему действительно было все равно.

— Не знаю, — признался он. — Скорее всего, уеду из Сузы. Злонамеренные ведьмы и ведьмаки существуют не только здесь. А больше я ничего не умею, только охотиться на них.

Во взгляде отца Витторио мелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Разумные мысли, — похвалил священник. — Ты слишком одиозная фигура для нашей бедной родины.

— О том и речь, — сдержанно улыбнулся Лефевр. Он прекрасно понимал, что именно планирует отец Витторио на его счет. Люди, умеющие профессионально управляться с оружием, всегда нужны в здешних краях бесконечной и бессмысленной мести.

— Как твоя тоска? — осведомился священник. Лефевр пожал плечами.

— Она неутолима.

Отец Витторио понимающе кивнул.

— Говорят, что если Господь отнимает у нас все, то взамен дарит надежду, — сказал он. — Уверен, ты уже слышал это раньше.

— Слышал.

— Иди, сын мой, — произнес священник. Он не утруждал долгими беседами ни Лефевра, ни себя. — Храни тебя Господь.

Обычно Лефевр проводил утро за уборкой храмового двора: несмотря на всю свою богобоязненность, местные жители не считали чем-то зазорным бросать под ноги огрызки, идя на службу, и сплевывать табак на плиты двора. Приведя двор в порядок, Лефевр отправлялся на паперть и сидел там до вечера, привычно открыв молитвослов на пятой странице. Отсюда, с белых плит храмового крыльца, согретых ласковым солнцем, было видно море, и Лефевр смотрел, как меняет цвет его таинственная глубина, как над соседними островами сгущаются тучи, а потом проливается дождь, и проступает радуга. За полгода это простое созерцание еще не успело ему надоесть. Вот и сейчас Лефевр настолько погрузился в свою незатейливую медитацию, что не услышал, как к нему обращаются. Только когда тонкая девичья рука опустилась на его плечо, он встрепенулся и обернулся.

— Добрый день, милорд, — Этель Куатто смотрела на Лефевра и улыбалась искренне и свободно. Никогда бы у нее не было такой улыбки, останься она в родительском доме. — А я вас зову, зову…

— Здравствуйте, Этель, — поднявшись со ступеней, Лефевр поклонился девушке и дотронулся до правого виска. — Как вас занесло в нашу даль?

Она очень изменилась. Если полгода назад это была хрупкая девочка, робкая и пугливая, словно дикое животное, то сейчас перед Лефевром стояла леди, которая нашла свое место в мире и твердо знает себе цену. Лефевр невольно обрадовался за нее.

— Я к вам, — радостно призналась Этель. — У меня закончился первый курс медицинского дела, еду к родителям и решила завернуть сюда. Как вы, Огюст-Эжен?

Лефевр взвесил на руке молитвослов и сказал:

— Усердно раскаиваюсь в содеянном.

Вздохнув, Этель поднялась на цыпочки и погладила его по плечу.

— Мне очень жаль, Огюст-Эжен. Мне действительно очень-очень жаль, — промолвила она и, запустив руку в недра своей кожаной сумки, вынула папку для бумаг. Выглядела папка весьма и весьма увесисто и солидно. — Давно пора вернуть это вам.

Лефевр непонимающе посмотрел на нее, и Этель снисходительно объяснила:

— Деньги ваши. Недвижимое и движимое имущество. Вы что, забыли?

Он усмехнулся и признался:

— А ведь и верно, Этель. Забыл.

— Тогда берите, — сказала Этель и сунула папку ему в руки. — Берите и знайте, что я всегда буду благодарить вас за то, что вы для меня сделали, — девушка вдруг отвела взгляд в сторону, словно пыталась скрыть набежавшие слезы, и, когда она заговорила, ее голос дрожал: — Вы создали меня, Огюст-Эжен. Вы сделали меня такой, какая я сейчас.

— И какая вы? — улыбнулся Лефевр. Положив папку на ступени — в ее сохранности можно было не сомневаться, местные никогда и ничего не крали — он предложил Этель руку, и они неторопливо побрели по дорожке, ведущей от храма к поселку и дальше, в порт. Почему-то Лефевр был уверен, что Этель не задержится здесь даже до обеда — поэтому надо просто проводить ее к кораблям.

— Я такая, какой всегда хотела быть, — промолвила девушка. — И это настоящее счастье.

Она рассказывала о своей учебе, о том, как упала в обморок, когда группа впервые пришла в анатомический театр, и о том, как сдала все экзамены на отлично — Лефевр слушал ее, в нужных местах кивал или задавал вопросы и с какой-то легкой грустью думал, что видит Этель в последний раз. Что ж, должно быть, это закон природы — люди приходят в жизни друг друга, идут вместе какое-то время, а потом расстаются. Хорошо, если выпадет возможность проститься.

— Будьте счастливы, Этель, — сказал Лефевр, когда они подошли к низенькому домику портовых касс. Корабль, идущий с полуострова на Большую землю, отходил через час, и кассирша угрюмо штамповала билеты, оценивающе глядя по сторонам. — Обещайте, что будете.

— Обещаю, — Этель посмотрела на него с недоумением и спросила: — Откуда вы знаете, что я уплываю именно сегодня? Вдруг я решила задержаться?

— Я злонамеренный ведьмак, — улыбнулся Лефевр и, помедлив, все-таки поцеловал Этель в щеку. Девушка смутилась, но не отстранилась. — Не забывайте об этом.

Потом, когда Этель купила билет и скрылась среди пассажиров, Лефевр встал на смотровой площадке и, глядя, как матросы готовят корабли к отплытию, а прибывшие в порт пассажиры медленно спускаются по сходням на твердую землю, подумал, что все это — порт, море, люди, вчерашняя двойная радуга — не имеют к нему никакого отношения. Они проходят мимо, не касаясь. Лефевр не знал, почему это так. И не хотел знать. Может быть, потому, что, отказавшись от веры и надежды, он сам вычеркнул себя из мира живых. Может быть, по какой-то иной причине.

Девушка в простом светло-зеленом платье, осторожно спускавшаяся по сходням корабля, некоторое время стояла, держась за перила ограждения — должно быть, привыкала к тому, что мир наконец-то обрел основательность и твердость. Ее огненно-рыжие волосы вольно трепал ветер.

«Смотри! — воскликнул глиняный шарик, давным-давно умерший, но неожиданно вновь получивший голос. — Смотри, вот же оно! Все сразу — море, дождь, радуга, ты и она. Вот оно!»

Лефевр смотрел. Рыжая девушка забросила сумку на плечо и, не обращая внимания на вездесущих портовых помогаев, которые предлагали донести вещи, проводить, заказать экипаж и еще уйму вещей, неторопливо двинулась в сторону выхода из порта, касс и смотровой площадки. Лефевр смотрел и понимал, что видит, но не верит.

«Вот оно! — глиняный шарик снова стал солнцем, звонким и поющим. — Вот оно! Вот!»

— Мне страшно, — признался Лефевр. — Я слишком долго ждал, и теперь мне страшно посмотреть и поверить.

Девушка шла прямо к нему. Если до этого она брела просто к единственному выходу из порта, то теперь она заметила Лефевра и узнала его. Рыжие волосы трепал ветер.

— Ты вернулась, — сказал Лефевр, когда Алита, снова забывшая свое имя, приблизилась к нему. — Ты вернулась.