Глава 10. Земля, Россия
Таня вынырнула из глубин тяжелого похмельного сна и долгое время не могла сообразить, где находится. Вроде бы в клуб они поехали с Иркой и Гошей, а там Таня познакомилась с симпатичным пареньком и, по идее, отправилась к нему домой, сев в новенький «фольксваген». На этом месте память сбоила, показывала серый шуршащий экран и издевалась. Таня почесала глаз, убедилась-таки, что находится в собственной съемной квартире на Нижнем Подьячеве и в очередной раз дала себе самую искреннюю клятву, что никогда больше не будет пить, разрази ее гром на этом самом месте.
Мочевой пузырь настойчиво напомнил, что если Таня продолжит валяться на кровати и убивать перегаром тараканов во всем доме, то он разразит ее не хуже грома. И на этом месте, да. Вздохнув, Таня поднялась с кровати и потащилась в туалет.
Когда она вернулась в комнату, то застыла в дверях и перекрестилась. Вроде бы Таня никогда не была алкоголичкой, но белочка к ней все-таки пришла.
В центре комнаты, спиной к Тане, стояла рыжая женщина в мужском пальто странного покроя и тапках с загнутыми носами. Из-под пальто выглядывали кружева чего-то вроде ночной рубашки. В руке женщина держала туго набитую сумку.
Парализованная отвратительным липким ужасом Таня только и смогла прошептать:
— Изыди, мать твою за ногу…
Рыжая обернулась, и Таня схватилась за сердце: перед ней стояла Сонечка Тимофеева, пропавшая без вести полгода назад. Они с мужем ходили на презентацию какой-то книги, потом Соня вышла из магазина, и с тех пор ее никто не видел. Как же убивался Никитос!
— Сонечка, ты? — жалобно спросила Таня. Она очень любила Соню, свою добрую и искреннюю подругу еще с института, но теперь ей почему-то пришло в голову, что Соня все-таки умерла, и это призрак пришел с ней проститься. Лицо Сони дрогнуло, и она бросилась к Тане и обняла ее.
— Живая? Сонька, ты живая? Господи! — Таня сжала подругу в объятиях и разревелась. Так они стояли и плакали, и каждая не могла поверить в то, что рядом с ней снова дорогой и близкий человек. Наконец, Соня отстранилась от подруги и, вытирая слезы, спросила:
— Тань, у тебя попить есть?
— Конечно! — воскликнула Таня, сразу же вспомнив о том, что у нее имеется не только попить, но и поесть, и выпить. — Пошли на кухню. Ой, надо же Никитосу позвонить!
Соня схватила ее за руку, и Таня увидела, что лицо девушки искажено самым настоящим ужасом.
— Ни в коем случае, — прошептала Соня. — Тань, он ничего не должен узнать.
И было в ее голосе что-то такое, отчего Таня сразу же поняла: в исчезновении Сонечки ее муж замешан по самые уши.
Впрочем, на интенсивность реанимационных мероприятий это понимание никак не повлияло. Усадив Соню на кухонный диванчик и вручив ей стакан сока, Таня сразу же развила бурную деятельность. Увидев, что под странным пальто у подруги действительно лишь ночная рубашка, она раскрыла шкаф, и вскоре Соня была одета в легкий батник, джинсы и белье, купленное для особых случаев и ни разу не надетое.
— Кушать хочешь? — спросила Таня, заглядывая в холодильник и в очередной раз уныло убеждаясь, что из еды там только пачка соды и банка сгущенки. — Можем пиццу заказать.
Соня задумчиво посмотрела на нее, и Таня вдруг поняла, что простое предложение заказать пиццу повергло подругу в легкий ступор, словно она вернулась оттуда, где ничего подобного и в помине нет. Закрыв холодильник, Таня села на табурет и совершенно серьезно спросила:
— Где ты была, Сонь?
Соня грустно усмехнулась и ответила:
— Ты все равно не поверишь.
Открыв свою сумку, она какое-то время рылась в ее недрах, а потом извлекла мягкий кожаный мешочек со шнурками, украшенный золотым гербом, и Таня натурально открыла рот от изумления: на клеенку на кухонном столе высыпались золотые монеты. Тяжелые с виду, тусклые, с гордым профилем какого-то венценосца с одной стороны и драконом с другой. В каждой монете было маленькое отверстие. Таких монет не выпускало ни одно государство за всю историю — Таня в этом не сомневалась. От них веяло чем-то чужим и диким.
— Сонь, это что? — испуганно спросила она, осторожно взяв в руки одну из монет. — Это что, золото?
— Да, — кивнула Соня. — Золото. У тебя вроде ломбард под домом был?
* * *
За монеты Соня получила двести тысяч рублей, сдав их как лом, на вес. Приемщица долго рассматривала золото государя Ахонсо, несколько раз надпиливала монеты и капала на срез прозрачной жидкостью из специального пузырька, но в итоге все-таки выдала деньги. Потом Соня распрощалась с подругой и уже в дверях промолвила:
— Ни слова Никитосу, Тань. Он хотел меня убить… и что-то мне подсказывает, что и с тобой не захочет церемониться.
Она и сама не знала, почему сказала именно так — но тут главным была интонация и выражение лица говорившего. Конечно, Таня проболтается, но до конца дня ее все-таки хватит. Соня рассчитывала, что за это время успеет уладить все свои дела и уехать из города.
Потом события завертелись, утягивая Соню в пестрый водоворот. В небольшом салоне сотовой связи, где, похоже, половину товара составляло краденое, Соня обзавелась смартфоном — без интернета ей сейчас было не обойтись. Расплатившись и выкинув чеки в ближайшую урну, Соня устроилась за грязным столиком ближайшей забегаловки, где самым приличным блюдом были чипсы из пакета, и потратила полчаса на то, чтобы выяснить, где в ближайшее время у Винокурова будет встреча с читателями.
Странное дело — Соня сидела в углу кафешки на простеньком пластиковом стуле, перед ней стояла чашка суррогатного кофе, на ней были батник, джинсы и ботинки на высокой подошве, и она никак не могла поверить в то, что покинула мир ведьм, королей и артефактов. Это было странное ощущение муторного сна, который все не может закончиться. А ведь когда-то Соня мечтала о возвращении домой… Оторвавшись от смартфона, она посмотрела в окно — по улице шли пешеходы и ехали машины, подсветка реклам перемигивалась со светофорами, и Соне не верилось, что ее мир существует.
Она смотрела и не верила.
А у Винокурова дела шли всем на зависть. Писака действительно пользовался сногсшибательной популярностью. Он выпустил еще одну книгу, и теперь «Хроники Сааты» наперебой хвалили за искренность и продуманную логику повествования, ярких персонажей и неожиданные повороты сюжета. Больше всего фанатов взволновала смерть Мико, убийцы девушек — на фоне прочих событий саги ее сочли странной и неестественной. Соня не стала вникать в подробности: она и без того знала обстоятельства смерти Мороженщика лучше остальных. Самым важным было то, что два дня назад у Винокурова начался пресс-тур в поддержку новой книги, и завтра он должен был выступать в одном из самых больших книжных магазинов Велецка. Соня подумала, что ей невероятно повезло. До Велецка было всего два часа езды.
Бармен, он же раздатчик и он же хозяин заведения, высунулся из-за стойки и поинтересовался:
— Еще заказывать будем?
Соня покосилась в сторону витрины с едой и поежилась. Она под страхом смертной казни не заставила бы себя прикоснуться к этим блюдам. Простецкая компания за соседним столиком взглянула на Соню более чем заинтересованно. Должно быть, в ней увидели легкую добычу — особенно с учетом того, что она расплатилась с барменом крупными купюрами. Нижнее Подьячево действительно было веселым районом, и ограбления средь бела дня здесь не были чем-то особенным. Впрочем, Соня поймала себя на мысли о том, что ей не страшно. Ей было весело. Она прошла через клетку человеческого зоопарка, лапы маньяка, интриги царедворцев — теперь пусть боятся ее.
Отрицательно покачав головой, Соня накинула пальто Лефевра — слишком большое и громоздкое — и, улыбнувшись бармену, покинула кафешку. Один из парней, наблюдавших за девушкой, поднялся было со стула, но более опытный товарищ придержал его. Он правильно оценил выражение лица несостоявшейся добычи: если сперва она выглядела глупенькой и наивной девчонкой, то потом за маской доверчивости вдруг сверкнул глазами хищник, с которым не стоило связываться.
Неторопливо шагая по улице, Соня пришла к выводу, что ряд планов придется поменять — ей все-таки нужно было заглянуть домой. Хотя бы для того, чтобы забрать паспорт, конечно, если он все еще лежит в ящике стола. Соня предпочитала отложить встречу с Никитосом до последнего: она никак не могла собраться с силами, чтобы посмотреть в глаза мужа — но теперь неприятное вяжущее чувство, делающее жертву жертвой, растаяло. Глиняное солнце сказало, что Соня будет сражаться, и сейчас у нее были для этого силы.
Зло надо остановить. Соня решила, что не будет откладывать сражения.
Родной дворик встретил ее так, словно Соня и не покидала его на полгода — здесь ничего не изменилось. Малыши по-прежнему лазили по переплетениям труб, лестниц и перекладин детского городка, на веревках сохло белье, которое тут вывешивали в любую погоду и во все времена года, и кабысдох Сониной соседки, обычно гулявший сам по себе, задирал лапу на забор. Соня подошла к своему подъезду и, задрав голову, посмотрела на окна на третьем этаже. Все было как обычно. На кухне была открыта форточка — значит, Никитос дома. Интересно, один или в приятной компании?
Дверь подъезда открылась, и во двор вывалилась Армине — ее выволок за собой огромный дог. Их прогулки были вечной потехой: в Армине было максимум сорок килограммов, и она летала за псом, как брелок, пристегнутый к ошейнику. Улыбнувшись, Соня вошла в подъезд и задумчиво провела кончиками пальцев по почтовому ящику с номером «9». Как обычно, набит всяким бумажным барахлом…
Соня хранила запасной ключ у соседки с первого этажа, и у нее хватило ума не рассказывать об этом Никитосу. Надавив на пуговку звонка, Соня ждала несколько долгих минут — баба Тамара двигалась медленно. Наконец, дверь открылась, и старушка, рассмотрев лицо гостьи, всплеснула руками:
— Господи, Сонечка! Живая!
— Живая, баб-Том, — ответила Соня. — Мне бы ключик.
Баба Тамара нырнула куда-то в недра шкафчика, долго возилась там и, в конце концов, вынула связку ключей.
— Сонечка, где ж ты была? — спросила она. В глазах доброй старушки сверкнули искренние слезы радости и ушедшего горя. — Никитушка весь извелся…
Соня криво усмехнулась. Извелся, значит…
— Никита меня убить хотел, — просто объяснила она. Баба Тамара замерла с раскрытым от изумления ртом. — Но так, чтоб без следов. Продал чуркам в рабство. Я сбежала, — запустив руку в сумку, Соня извлекла один из денежных сверточков и протянула соседке. — Это вам.
— Как же это, Господи… — пролепетала добрая старушка, на автомате принимая деньги. Баба Тамара смотрела все сериалы и ток-шоу, поэтому поверила бы не только в продажу опостылевшей жены в рабство. — Сонечка, да как же…
Соня улыбнулась.
— Я пойду, баб-Том. Не болейте.
На ее счастье Никитос не поменял ни замки, ни дверь. Несколько минут Соня стояла у порога, чувствуя себя вампиром, который не может войти в дом. Потом она сумела взять себя в руки и прошептала по-валеатски:
— Господи, помоги мне.
На пятом этаже кто-то вышел на площадку. Соня услышала щелканье зажигалки, вздохнула и бесшумно сунула ключ в замочную скважину.
Никитос был не один: войдя в полутемный коридор, Соня услышала возню и стоны из спальни. «Надо же, — подумала она, неслышно подходя к прикрытой двери в комнату, — даже не стесняется». Почему-то ей снова стало весело.
Она застала мужа и бывшую лучшую подругу в самый разгар любовного действа. Парочка расположилась спиной к двери; некоторое время Соня смотрела, как ритмично двигается зад Никитоса, а потом демонстративно покашляла в кулак и сказала:
— Прелюбодеяние. На супружеском ложе.
Никитос шарахнулся в сторону и уставился на Соню так, словно она восстала из мертвых. В каком-то смысле это было так; Соня одарила его циничной улыбкой из богатого арсенала Рекигена и посмотрела на Ирку — та вытаращила глаза и открывала и закрывала рот, будто от ужаса чем-то подавилась.
— Я подаю на развод, Никитос, — сообщила Соня. — Забирай эту шалаву и проваливай, чтоб я тебя не видела.
Никитос натурально лишился дара речи. Сейчас он был похож на капризного ребенка, который готов забиться в истерике. Конечно, ему же обещали, что гадкая жена больше не появится на горизонте — а она вот, стоит, подбоченясь, и еще смеет ухмыляться.
— Сорок пять секунд подъем, — процедила Соня. Ирка оказалась сообразительнее Никитоса: она соскочила с кровати, мигом сгребла с пола шмотки, сорванные в порыве страсти, и поскакала в коридор. Вскоре хлопнула входная дверь: бывшая подруга действительно уложилась в отведенное время.
— Проваливай, — повторила Соня. Она сейчас не испытывала ничего, кроме стыда за то, что когда-то любила этого человека. Всей силы духа Никитосу хватило только на то, чтобы убрать надоевшую жену чужими руками — а теперь он не может набраться смелости и посмотреть ей в глаза.
— Как ты вернулась? — проговорил он, и тут выдержка окончательно покинула его: Никитос вскочил, сжал кулаки и заверещал по-бабьи: — Как ты, сука, вернулась? Почему ты не сдохла? Ты должна была сдохнуть, обезьяна! Я за это бабки отвалил!
Ноздри Сони дрогнули, и она вскинула руку, собирая нити заклинания среди пальцев. В эту минуту она забыла о том, что вся магия осталась в Сузе — и магия тоже об этом забыла. Заклинание сгустилось в светло-зеленый шар, сорвалось с ее пальцев и ударило Никитоса в грудь.
— Я не сдохла, дорогой, — ухмыльнулась Соня. Зеркало на стене отразило незнакомую жуткую фигуру, и только потом Соня поняла, насколько ужасной и пугающей была в тот миг. Никитос, отброшенный к окну, схватился за горло: он задыхался, ему не хватало воздуха. Соня шагнула вперед и, подняв руку, сказала: — Я же говорила: не называй меня обезьяной.
Никитос жадно хватал воздух раззявленным ртом, не сводя взгляда с жены. Соня чувствовала, как лицо каменеет, превращаясь в маску презрения и ненависти. Вот он, человек, которого она любила всем сердцем — и он заплатил за любовь, выкинув ненужную жену в другой мир. В клетку. На верную смерть. В ушах шумело; на мгновение Соне показалось, что она сейчас умрет от боли.
— Бабки он отвалил, — второй шар ударил Никитоса и отшвырнул его на пол. Гнев, беспримесный и ясный, туманил зрение. — Не мои ли бабки-то? Ты же никогда много не зарабатывал, дорогой, — еще один шар, и еще: из носа и ушей мужа потекла кровь. Соня прошла по комнате и склонилась над Никитосом. Она вернулась домой, ее магия осталась с ней, и она могла отомстить. Это было очень легкое и очень искреннее чувство.
Соню остановило только понимание того, что если она сейчас убьет Никитоса, то никогда не сможет посмотреть в глаза Лефевру.
— Лежи смирно, дорогой, — посоветовала она и развела руки. Между пальцами повисли серебристые нитки паутины: примерно такими Клод прикрепил ее к алтарному камню, лишив возможности пошевелиться. — А то будет больно.
* * *
Велецк оказался достаточно крупным, но, к удивлению Сони, каким-то очень ленивым городком, погрязшим в вязкой дремоте и не желающим из нее выбираться. Вроде бы жизнь била ключом: на дорогах Соня увидела дорогие машины, количество торговых центров на душу населения было практически столичным, от реклам и новогодней иллюминации рябило в глазах, хотя до нового года было еще больше месяца — но почти все люди выглядели так, словно больше всего хотели забраться под одеяло в компании с печеньем и планшетом, и чтобы их не трогали в ближайшие сто лет.
Книжный магазин, в котором предстояло выступать Винокурову, располагался в самом сердце города, на втором этаже огромного торгового комплекса. Сидя за столиком на фудкорте, Соня лениво потягивала бессовестно разведенное пиво и смотрела, как в стеклянной коробке магазина суетятся продавщицы, готовя место для выступления величайшего фантаста современности. Растяжки с рекламой новой книги висели на каждой стене. Вездесущие телевизионщики уже расставляли аппаратуру: визит светоча следовало осветить со всеми подробностями.
Фанаты Винокурова уже толпились возле магазина и на фудкорте — все энергичные, все веселые, все с красно-белыми шарфиками, в цветах флага Сааты. Сказать бы им, что Саата на самом деле называется Сузой, а их кумир просто подглядывает за чудесным миром в замочную скважину, потому что не в силах создать ничего своего — ведь не поверят, разорутся… Впрочем, глядя на винокуровских поклонников, Соня подумала, что вот так, лицом к лицу, они орать не станут. Они ужасно боятся реального мира, который может дать им отпор, и смелеют только за компьютером. Как Никитос, который со вкусом втаптывал в грязь любимую жену, но тотчас же капитулировал, когда понял, насколько она изменилась.
Он обмочился от ужаса, когда нити опутали его, заключив в некое подобие кокона. Вспоминая об этом, Соня не могла сдержать презрительной ухмылки. А ведь она любила его, хотела строить с ним жизнь, верила, что все будет хорошо… Отпив еще глоток из высокого пластикового стакана, Соня подумала, что у нее наконец-то открылись глаза.
Винокуров приехал за полчаса до начала встречи: его приветствовали радостными криками, аплодисментами и возгласами «Кхеар Кхими!» — традиционным приветствием в Саате. В Сузе Соня не слышала ничего подобного. Значит, писака все-таки смог изобрести что-то свое… Взяв бокал, она смешалась с толпой фанатов и подошла к стеклянной коробке магазина. Винокуров поздоровался с организаторами, поцеловал ручки продавщицам и уделил целых десять минут на интервью представителям местного телеканала. Соня не отрывала взгляда от вещей, которые Винокуров выложил на стол: старая записная книжка, давно ставшая частью его образа, смартфон с обгрызенным фруктом и ручка. Потертая ручка в красном деревянном корпусе, щедро украшенном темными пятнами — их явно оставила зажигалка.
Соня сделала очередной глоток из стакана, притворяясь, что просто глазеет по сторонам, и подумала, обращаясь к Перу:
«Иди ко мне».
Перо не шевельнулось. Фанаты эмоционально обсуждали смерть Мико. Соня прикрыла глаза, подумала о том, что Винокуров, стоящий сейчас к ней спиной, может обернуться и увидеть ее и подумала снова:
«Не бойся. Иди ко мне».
Возможно, ей показалось, но Соня будто бы ощутила прикосновение. Тихое, едва заметное.
«Не бойся. Я не буду тебя обижать».
Оператор с камерой неловко зацепил стол, и Перо, качнувшись, медленно покатилось к краю.
«Иди ко мне!» — воскликнула Соня, и Перо сорвалось со стола и исчезло. Соня готова была поклясться, что оно не долетело до пола.
Карман куртки неожиданно потяжелел. Осторожно запустив в него пальцы, Соня наткнулась на теплый гладкий корпус — Перо вздрогнуло, и девушка услышала его голос:
«Ты ведь желаешь мне зла?»
«Ни в коем случае, — максимально искренне подумала Соня, протискиваясь сквозь толпу винокуровских фанатов к эскалатору. Стакан с недопитым пивом отправился в ближайшую урну. — Ты ни в чем не виноват. Тебя просто использовали».
На улице пошел снег. Застегнув куртку и спрятав руки в карманы, Соня пошла в сторону моста через унылую местную речушку. За мостом располагалась небольшая гостиница, где она сняла номер. Перо молчало, но, когда Соня пересекла мост, подало голос:
«Клод Ренард умер. Принц Рекиген умер. Жертвы Мико. Все, кто умер в этих книгах… Это все из-за меня».
Его голос был звонким, мальчишечьим, и в то же время усталым и надтреснутым. Соня ощутила мгновенную, пронзительную жалость. Неподалеку мигнул красный крест с зеленой окантовкой — вывеска над дверью аптеки.
«Я куплю тебе мазь от ожогов», — подумала она. Неожиданно Перо дрогнуло в кармане и с очаровательной застенчивостью попросило:
«Апельсиновое масло. Я очень его люблю. Можно?»
* * *
Артефакт был не просто зачарованным куском дерева и металла — в отличие от Винокурова, Соня видела в нем вполне очевидную личность. Она тщательно вымыла и почистила Перо в ванной своего гостиничного номера, смазала мазью от ожогов темные пятна, оставленные зажигалкой, и, накапав несколько капель апельсинового масла в аромалапу на столе, положила Перо на чистую салфетку рядом. Возможно, Соне показалось, но Перо издало блаженный вздох.
«Я никогда так хорошо не жил», — признался артефакт. Соня улыбнулась, представив, как мечется по магазину Винокуров, утративший бесценное сокровище, и спросила вслух:
— Может быть, что-то еще?
«Куда уж больше, — от металлического кончика Пера поднялся золотистый туманный лепесток. — Мне очень хорошо, Соня. Ты правда не держишь на меня зла».
Соня не могла испытывать ничего, кроме искренней жалости и сочувствия. Винокуров просто использовал чудесную вещь, использовал грубо и нагло, не допуская даже мысли о том, что настолько бесцеремонно нельзя поступать даже с вещами.
— Как же Винокуров спелся с Никитосом? — поинтересовалась Соня. Устроившись на кровати поудобнее, она взяла исцарапанный пульт от старенького телевизора и включила местные новости. На экране появился финал репортажа о встрече со знаменитым писателем: Винокуров выглядел вполне довольным собой, фанаты ликовали, продавщицы сбились с ног, пакуя книги. То ли Винокуров не успел заметить пропажу, то ли умел делать хорошую мину при плохой игре и не стал устраивать скандала.
«Никитос его очень любил, — сообщило Перо, выпустив еще один сверкающий лепесток. В воздухе отчетливо запахло ландышем. — Просто висел на нем, обожал даже тогда, когда остальные ругали. Нашел подход, много льстил, и они подружились, стали хорошими приятелями…»
— …обещает, что новая книга из серии «Хроник Сааты» появится уже через три месяца, — журналистка улыбалась с экрана, держа в руке разноцветный томик. Шарф на ее шее был завязан традиционным сузианским узлом, и Соня подумала, что никто никогда не узнает, насколько это на самом деле дико. — А мы говорим «Кхеар Кхими» и продолжаем ждать. Валерия Маслова, Артем Выготский, специально для телеканала «Россия-Велецк».
«Я, кстати, оставил там свою копию, — признался артефакт. — Он ничего не заметил и поймет далеко не сразу».
— Ловко! — восхитилась Соня. — Но Никитос никогда не говорил мне, что общается с самим Винокуровым. Я бы знала.
Перо отчетливо усмехнулось в ее голове.
«Ты ничего не знала, Соня, уж прости. Он спал с твоей подругой на твоей кровати… Это все-таки покруче, чем дружба с писателем. Никитос не хотел ею делиться. Ни с кем. Эта дружба принадлежала только ему».
Соня предпочла пропустить эту шпильку мимо ушей.
«Искренняя любовь творит чудеса. А Никитос любил только себя и Винокурова, — продолжал артефакт. — И такая искренняя любовь не может остаться без взаимности. Как-то Никитос поделился тем, насколько его вымотала семейная жизнь, и Винокуров предложил ему вариант. Не за спасибо, разумеется».
Вздохнув, Соня принялась бездумно переключать каналы. Интересно, как там сейчас Никитос в паутине?
«Лежит на полу и мычит, — с готовностью сообщило Перо. — Что ты собираешься делать дальше, Соня?»
Некоторое время Соня молчала. За окнами совсем стемнело: ноябрьский вечер, холодный и хмурый, был почти таким же, как в Сузе. Соне до сих пор казалось, что она не вернулась домой. Стоит открыть глаза, и она увидит роскошную спальню Рекигена. Или фрески на потолке в комнате Огюста-Эжена. Она до сих пор была там, в Сузе.
— Самый крошечный островок где-нибудь в тропиках, — сказала Соня. — Не отмеченный ни на какой карте. Без источника пресной воды. Есть такой?
«Есть», — подумав, сказало Перо. Соня улыбнулась и, поднявшись с кровати, подошла к столу и взяла листок бумаги с эмблемой гостиницы.
— Что я должна сделать? — спросила она. — Просто взять и написать?
«Да, — ответило Перо и вздрогнуло. Воздух над ним колебался неровным маревом, какое бывает между пламенем и дымом костра. — Просто возьми меня и напиши».
— Они ведь там сожрут друг друга. В прямом смысле слова, — сказала Соня и, осторожно взяв Перо, написала:
«Владимир Винокуров и Никита Тимофеев очнулись на рассвете у кромки моря. Ветер облизывал голую каменистую спину островка, лежащего вдали от всех торговых путей…»
Перо плавно скользило по бумаге. Писать было очень легко.
* * *
Купе было в полном распоряжении Сони. Туристический сезон давно закончился, до новогодних праздников было еще далеко, и желающих отправиться в ноябрьский Питер нашлось не так уж много. Одиннадцать часов в пути; бросив сумку под стол, Соня поставила телефон на зарядку и вытянулась на полке. Вскоре поезд плавно качнулся и неторопливо двинулся вперед, оставляя за собой темное здание вокзала.
Меньше всего Соня ожидала, что Перо подведет ее настолько сильно.
Проводник проверил билеты, предложил чаю — Соня сдержанно улыбнулась и сказала, что подумает. Наконец, ее оставили в покое, и Соня решила побродить по интернету. Что еще остается делать, если Перо, отправив Никитоса и Винокурова в дальние дали, сообщило, что измучено настолько, что ничем больше не сможет помочь. Ему требовался отдых и восстановление сил. Соня в буквальном смысле слова лишилась дара речи — она смотрела на Перо и думала о том, что не попадет в Сузу и не сможет помочь Лефевру.
Он наверняка в тюрьме. Застрелил принца из своего табельного оружия, похитил принцессу и умудрился куда-то ее спрятать — а преступления против короны сузианское правосудие карало смертью. И вряд ли можно было доказать, что принц Рекиген был одержим, и у Огюста-Эжена, собственно говоря, не было иного выхода. Простит ли Ахонсо убийство сына? Придет ли на помощь?
Соня до сих пор чувствовала пробирающую простудную дрожь страха и беспомощности. Винокуров истерзал несчастный артефакт настолько, что Перо и говорить-то могло с трудом, не то что отправлять Соню в другой мир.
— По крайней мере, скажи, что с Огюстом-Эженом, — попросила Соня. Разочарование и полный крах всех надежд все-таки не могли заставить ее сердиться на артефакт. В конце концов, устранение Винокурова было первостепенной задачей; Соня подумала, что слишком быстро научилась распределять приоритеты с достаточной жесткостью, и ей стало очень горько.
— Он жив, он в тюрьме, — устало откликнулось Перо. — И он справится. Прости, Соня. Я должен отдохнуть.
Сейчас Перо лежало в сумке, надежно упакованное в коробку. Соня положила его на вату, пропитанную апельсиновым маслом. Что ж, иногда обстоятельства бывают сильнее нас. Не жечь же его, в конце концов, на огне зажигалки…
Об исчезновении Винокурова трубили все газеты и все новостные сайты. Во время пресс-тура в Велецке гений современной литературы бесследно исчез — зашел в туалет и пропал. До сих пор о нем не было никаких известий. Поклонники сходили с ума, предлагая самые невероятные версии: среди всех прочих Соню порадовала мысль, изложенная неким Обнимуськой на одном из форумов — Винокуров на самом деле маг и отправился в Сузу. Соберет материала для новых книг и вернется.
— В каком-то смысле это так, — негромко сказала Соня. — Вот только он не вернется.
Интересно, сколько Никитос и Винокуров протянут на том островке? Впрочем… впрочем, нет, неинтересно — Соня признала, что испытывает полное равнодушие к судьбе теперь уже бывшего мужа и его любимого писателя. Она всем сердцем рвалась в Сузу, к Лефевру, но Перо было безмолвным и неподвижным, и Соня не могла сказать даже приблизительно, сколько ей придется ждать.
Огюст-Эжен наверняка сказал бы что-то вроде того, что не стоит изводить себя мучительными терзаниями, если все равно ничего не можешь изменить. Соня пробовала взять себя в руки, старательно прогоняя дурные мысли, но в конце концов ей стало казаться, что в Сузе ее будет ждать могила любимого человека. Ахонсо не вмешается — ему нужен козел отпущения, на которого можно свалить убийство принца и смерть народной любимицы. Принцесса Алита станет святой мученицей, а злонамеренный маг Лефевр…
Соня старательно обрывала плохие мысли.
В Москве поезд стоял полчаса. Соня угрюмо смотрела, как на перроне кучкуются пассажиры, вышедшие покурить и глотнуть свежего воздуха. Шел мелкий дождь. Самое скверное время года, когда хочется забиться куда-нибудь и не выбираться. В Велецке, оставленном далеко позади, всегда был ноябрь… Соня смотрела в окно, и в мыслях мелькали обрывки молитв — она не могла понять, кому именно молится и на каком языке, но суть была одна: пусть Лефевр дождется. Пусть он выживет.
Никто не отвечал. Небо над перроном было низким, серым и унылым.
Поезд прибыл в Петербург около десяти утра. Войдя в здание вокзала, наполненное голосами, музыкой и суетой, Соня некоторое время смотрела на бюст Петра, а потом спустилась в метро и, поблуждав пару минут, определилась с направлением и села в вагон. Теперь ее путь лежал на Васильевский остров.
По городу пришлось поблуждать: Соня шла мимо угрюмых нахохлившихся домов, изредка сверяясь с картой в смартфоне, но то ли карта была неправильной, то ли улицы решили поиграть с ней, как кошка с мышью, но нужный дом никак не попадался. Но, когда Соня успела отчаяться и окончательно пасть духом, карта все-таки вывела ее к шестиэтажному светло-желтому зданию. Встав под козырек подъезда, Соня аккуратно извлекла из сумки толстый конверт, еще раз сверилась с адресом и, мысленно перекрестившись, набрала на домофоне нужный номер квартиры. Несколько долгих минут Соня слушала мелодичные переливы из динамика, а сердце так и прыгало в груди. Что, если там никого нет? Дед и бабушка Огюста-Эжена наверняка очень старенькие, они могли и не дожить… Наконец, когда Соня вздохнула и решила уйти, чтобы вернуться попозже, домофон ожил:
— Кто? — женский голос был немолодым, но энергичным. В нем не было и следа старческой усталости.
— Здравствуйте, я к Мезенцевым, — откликнулась Соня и сама удивилась тому, как задрожал ее голос. Она готова была расплакаться. — К Анне и Евгению Мезенцевым.
Ей ничего не ответили, но домофон пикнул, и дверь открылась. Нырнув в подъезд, Соня открыла конверт и вынула оттуда листок с акварелью — с рисунка улыбалась молодая женщина в светлом платье. Ее вряд ли можно было назвать красавицей, но во взгляде, повороте головы и выражении лица таилось нечто, бывшее сильнее любой красоты. Поднявшись по ступенькам на второй этаж, где уже была открыта дверь в квартиру, и маленькая старушка в темном платье смотрела на лестницу, Соня спросила:
— Вы Анна Петровна Мезенцева?
— Да, — кивнула старушка. — Да, это я.
Во взгляде выцветших серых глаз, за приветливым дружелюбием, Соня заметила старую-старую боль. Должно быть, Анна Петровна иногда забывала о ней, но потом боль неизменно всплывала снова. Соня протянула ей акварель и сказала:
— Это вам.
Старушка приняла рисунок, всмотрелась в изображенную на нем девушку и вдруг вздрогнула всем телом, едва не уронив акварель. Если бы Соня не подхватила ее под руку, Анна Петровна наверняка упала бы.
— Леночка… — прошептала она. — Господи, Леночка моя…
Значит, Елена Евгеньевна Мезенцева. Соня назвала это имя, и мир вокруг на мгновение изменился, став не осенним и мрачным, а радостным и ясным. Мать Лефевра наконец-то вернулась домой.
— Откуда это у вас? — спросила Анна Петровна, вглядываясь в рисунок и осторожно гладя лицо дочери. — Кто вы?
— Я от Лены, — сказала Соня, понимая, что сейчас ей придется много врать и чувствуя страшную неловкость, когда не знаешь, куда деться, но вынужден делать то, что должен. Анна Петровна посмотрела на нее, и Соня увидела, что старушка плачет.
— Она жива? — в этом вопросе была такая надежда, что у Сони сжалось сердце.
— Да, — откликнулась она и протянула конверт Анне Петровне. — Да, она жива. Я видела ее неделю назад.
Лицо старушки дрогнуло, сминаясь маской скорби и счастья. Ее давно потерянная дочь была жива, и целая жизнь прошла в ожидании этих слов… Отступив в квартиру, Анна Петровна растерянно пролепетала, не сводя взгляда с акварели:
— Да что же я… Вы проходите, проходите скорее. Как вас зовут?
— Соня.
— Проходите, Сонечка, — повторила старушка. — Евгеша скоро придет…
Разувшись и нанизав пальто на крючок вешалки, Соня прошла за Анной Петровной в небольшой зал. Должно быть, квартира, где живут двое пожилых супругов, должна быть именно такой: с неновой, но аккуратной мебелью, с фотографиями на стенах и полках, с огромным количеством книг и цветочными горшками на подоконнике. Вопреки ожиданиям, в зале пахло не затхлостью слежавшегося времени, а какими-то духами, невероятно изящными в своей старомодности. На одной из фотографий Соня узнала Хелену Лефевр — Лену Мезенцеву. Она сидела на скамье, сцепив руки в замок на коленях, и улыбалась человеку по другую сторону объектива. Это было непонятное светлое чувство возвращения домой после долгой разлуки; Соня шмыгнула носом и отвела взгляд от снимка.
Анна Петровна с трепетной нежностью вынула из конверта акварели — на одной из них она сама, молодая и веселая, была изображена с мужем, на другой была Бригитта — юная, легкая, очень похожая на мать, на третьей — Огюст-Эжен, серьезный и строгий. На последней Елена нарисовала себя и мужа. Анна Петровна долго рассматривала акварели, не замечая, что по лицу струятся слезы. Ее улыбка была такой, что Соня ощутила, как останавливается сердце.
— Леночка… — промолвила Анна Петровна и вынула из конверта письмо: большое, подробное, на нескольких листах. Соня считала непорядочным читать чужие письма, но с этим была вынуждена ознакомиться, чтобы составить легенду, которую должны узнать родители Хелены Лефевр. Анна Петровна быстро прочла письмо, потом перечитала его медленно, вдумчиво, и перечитала еще раз, отрываясь от мелких убористых строчек и глядя на лица людей на акварелях.
— Ее почерк… — растерянно промолвила Анна Петровна. — Ее стиль. Леночка хотела стать художницей, ее манеру не перепутаешь… Вы ее видели, Сонечка? Видели?
— Да, — кивнула Соня и быстро и многозначительно добавила: — Понимаете, я не имею права рассказывать вам детали. На самом деле меня тут вообще нет. Но Лена… она жива и здорова. У нее дети. И она каждый день вспоминает о вас. Каждый день…
Анна Петровна оробело качнула головой. Только сейчас Соня заметила, как трясутся руки старушки.
— Внешняя разведка, да? — спросила она. — Поэтому Леночке нельзя ни позвонить, ни написать?
Соня утвердительно кивнула.
— Если ее раскроют, то это подставит под удар нашу страну, — сказала она без выражения, старательно глядя в сторону. Анна Петровна понимающе вздохнула, и Соня поспешила добавить: — Я и так на грани провала. Но все-таки в мире должна быть справедливость, правда?
В замке заворочался ключ, и в квартиру вошли. Анна Петровна встрепенулась и, подхватив содержимое конверта, бросилась в прихожую. Соня старательно рассматривала свои руки, пытаясь не вслушиваться в негромкие голоса из прихожей и невольно ловя обрывки слов. Потом вдруг стало тихо, очень тихо, а потом кто-то вздохнул и спросил:
— Она там?
В зал вошел высокий чуть сутулый мужчина, которого язык не поворачивался назвать стариком — глядя на пожилого джентльмена, Соня подумала, что именно таким и будет Огюст-Эжен лет через пятьдесят. Робко поднявшись с кресла, она хотела было поздороваться, но Евгений Мезенцев твердо спросил:
— Она жива?
— Жива, — ответила Соня, пытаясь взять себя в руки и вернуть голосу спокойную уверенность. — Жива и здорова, я видела ее неделю назад…
Мезенцев провел ладонью по глазам, на мгновение утратив всю силу и выдержку и став просто несчастным человеком, который провел свою жизнь в ожидании и наконец дождался. Анна Петровна несмело взяла его за рукав рубашки.
— Евгеша, не надо, — проговорила она. — Мы ведь и не надеялись дождаться. А Леночка жива, и внуки у нас есть. Не надо, Евгеша…
Старушка не выдержала и заплакала снова. Мезенцев вздохнул и обнял ее.
Потом, покинув квартиру и оставив Мезенцевых с их горем и счастьем, Соня так и не ощутила облегчения. Хелена Лефевр вернулась домой, а Соня застряла между мирами, и надежда на то, что она когда-нибудь окажется в Сузе и увидит Огюста-Эжена, была совсем слабой. Артефакт лежал в коробке и выглядел, как обычная старая ручка.
— Что же мне теперь делать? — спросила Соня. Расставшись с Мезенцевыми, она долго бродила по Васильевскому острову — дождь перестал, выглянуло солнце, и город мгновенно потерял всю свою осеннюю мрачность. Купив в ларьке кофе, Соня устроилась на лавочке и достала из сумки коробку с Пером.
— Мне надо вернуться, — негромко сказала она. Кругом были люди, но никто не обращал на Соню внимания, словно она до сих пор была в Сузе. — Мне надо вернуться и спасти Огюста-Эжена. Понимаешь?
Перо молчало. Картонный стаканчик обжигал пальцы.
И Соня поехала домой. Что еще ей оставалось делать?
Она провела три долгих месяца, улаживая скопившиеся дела и пытаясь как-то жить дальше. Пришлось засунуть надежду в самую глубину сознания и запереть дверь — но Соня все равно думала о Лефевре, и с каждым днем ей становилось все страшнее. Казалось, что Перо никогда не оживет. Открывая коробку с артефактом, Соня думала, что он умер.
Перо ожило в первый день весны — Соня сидела за одним из столиков на фудкорте торгового центра, кромсала пластмассовым ножом тугой кусок моментально остывшей пиццы и думала о том, что пора бы и перестать постоянно таскать с собой сумку с артефактом и драгоценностями Бригитты Лефевр. Вряд ли Перо еще даст о себе знать, а долгое ожидание слишком выматывает душу — лучше перестать ждать. Смутно похожий на покойного Рекигена блондин, сидевший за соседним столиком, рассматривал Соню, явно намереваясь подойти и познакомиться — Соня смерила его сердитым взглядом, и в это время в голове зазвучал знакомый голос:
«Соня, ты не передумала? Я готов».
Парень, который с искренним интересом рассматривал хмурую рыжеволосую девушку, увидел, что она нервно вскинула голову, словно ее окликнули. Сунув руку в сумку, девушка достала коробочку и, сбросив крышку, вытащила ручку и принялась что-то записывать на листе с рекламой нового бизнес-ланча. Блондин на мгновение отвлекся — смартфон завибрировал — а когда поднял голову, то девушка исчезла. Парень удивленно посмотрел по сторонам: ее нигде не было. Только что была здесь, а теперь пропала.
Он поднялся и подошел к столику, за которым сидела рыжая. На листке, прямо поверх изображения тарелки с супом, было написано:
«Соня Тимофеева пришла в себя в гостиной на первом этаже дома Лефевров…»
Дальше убористый женский почерк сменился другим, угловатым и ломким:
«Ее встретил полумрак и пыльная тишина давно покинутого места».