Глава 6. Настоящее имя принцессы

Разумеется, появление в столице принца Рекигена и спасенной им девушки вызвало безграничный восторг у всех жителей города. Еще бы — вырвал любимую из лап чудовища, проявил ради нее чудеса героизма и оказался не просто избалованным прожигателем жизни, а прямо-таки легендарным победителем монстров. Повторно отправлять Алиту через туннель в пространстве, проложенный артефактом, было опасно, и Рекиген с невестой поехали домой обычным поездом. На вокзале их встречали с цветами и оркестром.

Лефевр узнал об этом только через два дня. Когда Рекиген вынес Алиту из алтарного зала, он подбросил кусок разрыв-камня, открыл туннель в пространстве и отправился в допросную главного отдела инквизиции, прихватив Мороженщика. Дело было практически закрыто — сложное и неприятное дело, о которое сломали зубы несколько следователей, но Лефевр почти ничего не чувствовал. Тьма, что несла их в туннеле, почти ничем не отличалась от тьмы в его душе.

Появившись в инквизиции, Лефевр отдал Мороженщика младшему персоналу для подготовки к допросу и пошел в крошечную кофейню на втором этаже: кофе сейчас был тем волшебным эликсиром, который вернул бы его к жизни. Лефевр настолько вымотался, что никак не мог сообразить, какое время суток на дворе: то ли поздний вечер, то ли раннее утро. И какой вообще день? Неужели длится все тот же? Казалось, что с его завтрака с Алитой прошла целая вечность — горькая и тяжелая вечность со взорванным экипажем и тошнотворной вонью разрыв-камня.

Это все-таки был вечер, и Лефевру следовало догадаться об этом по разнице во времени с другой окраиной Сузы. «Все-таки путешествия через туннели не очень хорошо влияют на мозги», — устало подумал он, заказав чашку кофе и усевшись возле окна. Зевающий бармен прибавил огня в крошечной плитке и взял чистую турку, а Лефевр посмотрел на висящие над стойкой часы и с усмешкой вспомнил, как какой-то час назад его высочество вывалился за ним из туннеля и несколько мгновений изумленно щурился на южное солнышко.

Должно быть, они уже вынесли Алиту из замка. Наверно, она уже пришла в себя и с удивленным восторгом смотрит на своего спасителя и — о, чудеса Господни! — жениха. Все девушки, от скотниц до герцогинь, мечтают выйти замуж за принца, и Алите повезло. Бармен поставил перед Лефевром кружку с кофе — крепким, антрацитово-черным, от одного запаха которого волосы поднимались дыбом — и отправился дремать за стойкой. Лефевр сделал несколько глотков и подумал, что вся его ненависть и злость куда-то испарились. Совсем недавно он хотел вытянуть Мороженщику кишки через ноздри, а сейчас вообще ничего не хочет. Алита была жива, изувер пленен, и дело почти закрыто. Государь Ахонсо может готовить орден святого Горго, обещанный за поимку злодея.

«Пусть повесит его принцу на задницу», — мрачно подумал Лефевр, осушил кружку и поднялся. Ничего не хотелось. Абсолютно ничего.

Мико-Мороженщик уже был готов к допросу: висел на дыбе, смотрел весело и проницательно. Лефевр разогнал младший персонал — несмотря на поздний час, помощников набежало человек десять, всем хотелось посмотреть на знаменитого живодера — и, оставив только секретаря, подошел к Мороженщику. Ведь встретишь такого на улице и не подумаешь, что он в свободное время зверски насилует женщин, а потом избивает их, чем придется. С таким интеллигентным, располагающим лицом сидят в библиотеках, конструируют дирижабли нового поколения и читают лекции в университетах.

— Имя? — спросил Лефевр. Мороженщик качнул головой так, что в его положении это все-таки было похоже на вежливый поклон, и ответил:

— Клод Ренард, к вашим услугам. Готов отвечать на все вопросы без применения подручных средств, — он посмотрел в сторону пыточного инструментария, заботливо выложенного около дыбы, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. Далекий, почти неуловимый страх.

Лефевр кивнул.

— Ну и замечательно. Вас обвиняют в зверских убийствах шестнадцати девушек за последние два года и похищении ее высочества Алиты Сузианской и Гилимерской, — в горле запершило, и Лефевр машинально прикоснулся к шее. — Вам есть, что рассказать по этому поводу?

Ренард улыбнулся.

— Ее высочество — это ваша осведомительница? — Лефевр кивнул, и Мороженщик спокойно сообщил: — Она обещала помочь мне.

Секретарь презрительно хмыкнул и тотчас же снова опустил лицо к бумагам.

— Ее высочество не распоряжается в моей допросной, — холодно промолвил Лефевр. Алита все-таки молодец: убалтывала его, обещала горы золотые и тянула время. Не сдалась и не испугалась. Молодец. — Тут вам может помочь только честность.

— Разумеется, — произнес Ренард. — Да, господин следователь, я действительно убил всех этих женщин и похитил ее высочество Алиту. Впрочем, если бы не ваше внезапное появление с треском и блеском, то я бы ее отпустил. Она меня убедила.

Лефевр прикрыл глаза.

— Почему вы делали все это? — спросил он. — Страсть, доходящая до крайности? Ненависть к женщинам? Что?

Ренард вдруг криво оскалился и рванулся к Лефевру. Конечно, наручники удержали его, но резкое движение все равно производило впечатление. Секретарь охнул от неожиданности, а Ренард уставился в лицо инквизитора и негромко прошипел:

— Этот Клод просто дурачок. Больной человек с расстройством мышления. Я попал на него случайно и решил остаться.

Голос — неприятный, старческий, шипящий — не принадлежал Ренарду, и Лефевр ощутил мгновенный озноб, догадавшись, кто именно с ним говорит. Первым побуждением было схватить нож и загнать под сердце Мороженщика: Лефевр с трудом смог его подавить. Секретарь выронил перо и забормотал молитву. Он решил, что на дыбе висит одержимый, и демон, забравшийся в него, может вырваться в любую минуту.

— Здравствуйте, Винокуров, — прищурился Лефевр. — Как поживаете? Как книги продаются?

Во взгляде Ренарда мелькнуло искреннее уважение: он оценил соперника, и оценка оказалась высокой.

— Неплохо, неплохо, — сказал он. — Я доволен.

— Хитрая вы сволочь.

— Ну еще бы.

— Как же вы попали в голову Клода?

Ренард мечтательно ухмыльнулся.

— Верите ли, господин инквизитор, совершенно случайно. Про мое перышко вы уже в курсе, да? — Лефевр кивнул, и Ренард продолжал: — Я однажды подумал, что будет, если сказать ему: «Дорогое перо! Найди человека, который станет моими глазами и ушами в Сузе!» Я сказал, но оно не отзывалось пять долгих лет. А потом нашло этого Клода Ренарда, психически больного человека, и каким-то образом соединило наши сознания.

Секретарь опомнился и принялся записывать с такой скоростью, что перо заскрипело на все здание.

— Я еще много чего пробовал попросить у пера, — произнес Ренард, — но увы, больше ничего не вышло.

— Как оно вообще к вам попало? — поинтересовался Лефевр. Ренард задумчиво повел плечами и тотчас же скривился от боли, пронзившей тело.

— Купил у старьевщика. Мне понравился корпус из красного дерева, — ответил он. — А потом обнаружил, что им очень удобно писать разные истории. Вдохновение накрывало, образы так и мелькали. Я уже после догадался, что оно показывало ваш мир.

— Клод Ренард несчастный сумасшедший, — угрюмо сказал Лефевр. Желание загнать нож в убийцу появилось снова: пока еще слабое и тихое, но он знал, что оно станет крепче и настырнее. — Не стыдно было заставлять его убивать?

Ренард ухмыльнулся.

— Вы знаете, нет. Не стыдно. Он стал героем одной из лучших книжных серий нашего мира и получил бессмертие.

Лефевр понял, что сейчас ударит. Презрительное равнодушие Винокурова действительно было каким-то демоническим. Человек не может быть таким.

— Шестнадцать девушек погибли, — сказал он, стараясь сдерживать ярость, но она все-таки звенела в его голосе. — Шестнадцать девушек отдали свои жизни. Неужели это для вас ничего не значит?

— Шлюшки. Кому они нужны?

Лефевр вдруг увидел себя со стороны: рука все-таки взяла тоненький нож и полоснула Ренарда по груди. Неглубокая царапина тотчас же взбухла каплями крови, но Ренард не почувствовал боли — он рассмеялся и произнес:

— Какие мы нервные, надо же. Да, шлюшки. Обычные потаскухи. А эта Алита просто дура. Муж уже не знал, куда от нее деваться. Вечно лезла со своими слезами и непониманиями.

Лефевру понадобилось невероятное усилие воли, чтобы опустить руку. Некоторое время он стоял молча, пытаясь совладать с собой, а Ренард вдруг рассмеялся еще громче, и в его визгливом смехе не было ничего, кроме презрения.

— Конечно, как я сразу не догадался! Ты ее трахал, да? — Ренард резко втянул носом воздух, и его бледное лицо снова растянуло болезненной ухмылкой, будто сам Мороженщик не хотел гримасничать, но чужая воля управляла его мимикой, и это причиняло ему боль. — На тебе до сих пор ее запах… Еще одна шлюха. Говорила, что любит мужа, а сама уже под другого легла.

Щелчок отпавшей челюсти секретаря услышали, должно быть, на другом конце города. Он слепо нашарил выпавшее из руки перо и несколько минут пытался собраться с мыслями и продолжить записи. Лефевр сочувственно улыбнулся.

— Как ты узнал, что мы составили портрет Мороженщика? — спросил он. Ренард сознательно провоцировал его, но Лефевр поклялся, что больше не поддастся. Дьявол говорит правд устами ангельскими и человеческими, но слова его зло и яд.

— Мы с Клодом собрали кучу защитных артефактов, — с гордостью сообщил Ренард. — Они давали сигнал, когда приближалась опасность. Одним из них было блюдце с яблочком, зачарованное особым образом, чтоб тебе было понятнее. Оно и показало эту дуру. Хотя нет. Сонечка Тимофеева все-таки не дура. Сгнить бы ей в клетке, а нет. Ловко тебя за яйца взяла.

Лефевр вдруг обнаружил, что стиснул челюсти так сильно, что голова начала гудеть — только после этого он понял, что Ренард назвал настоящее имя Алиты. Сонечка Тимофеева. Не Солия и не Сокия, как привиделось Лефевру, а София. Это понимание было похоже на удар в висок. Ренард пристально взглянул в лицо инквизитора и негромко произнес по-русски, должно быть, решив, что Лефевр его не поймет:

— Да. Софья Тимофеева. Только тебе это ничем не поможет. Одного имени мало, чтобы открыть ход между мирами. Но даже если ты и выкопаешь артефакт, который для этого нужен, — Ренард рассмеялся, тонко и хрипло, и продолжал: — Ты все равно ее не отпустишь.

Лефевр с нарочитым безразличием пожал плечами и ответил тоже по-русски — и этот ответ навсегда стер презрительную улыбку с лица Мороженщика:

— Отпущу. Можешь не сомневаться.

И вонзил-таки нож под ребро Ренарда — глубоко, по самую рукоятку.

* * *

Разумеется, никто не осудил поступка Лефевра. Убийца, да к тому же одержимый демоном, заслуживал только такого финала. Господин Ульфнар прямо сказал, что Лефевру следовало использовать не нож, а многозарядный револьвер, и не в допросной, а прямо в алтарном зале. Лефевр сказал, что так бы и поступил, но Суза все-таки правовое государство, так что приходится блюсти формальности. На том и порешили, и Лефевр, сдав отчет о деле Мороженщика, отправился домой.

Господин Ульфнар дал ему несколько дней отпуска, и первый день Лефевр провел, отсыпаясь: он с удивлением обнаружил, что дефицит сна у него просто колоссальный. На второй день Лефевр решил приняться за работу и написал послание профессору Гундеготту:

«Дорогой друг! Как вам должно быть известно из газет, дело Мороженщика закрыто. Но моя работа продолжается, и я снова нуждаюсь в вашей помощи. Мне нужно узнать все о легендарных артефактах, которые считаются утерянными. Есть ли среди них такие, что находятся в земле? Буду очень признателен, если вы пришлете мне книги о них. Интересует любая, даже самая абсурдная информация».

Лефевр был уверен, что Винокуров не просто так сказал «выкопаешь артефакт». Он проболтался, будучи свято уверенным, что инквизитор не говорит по-русски. Что ж, это давало Лефевру надежду. Впрочем, когда он увидел груду книг, которую пыхтя и отдуваясь, приволок посыльный, его энтузиазм слегка поубавился.

«Дорогой Огюст-Эжен! — писал профессор. — Вот вам для начала самые известные труды по артефакторике. Должен сказать, что вам предстоит очень большая работа: таких артефактов, какие вас интересуют, известно больше тысячи. Желаю успехов! К слову: принц уже знает об истинном происхождении своей невесты? Если нет, то советую вам хранить эту тайну сильнее, чем южные схизматики хранят свои духовные свитки».

Лефевр не мог не согласиться с профессором. Он не знал, зачем Алита понадобилась Рекигену, но тут и близко не было неземной любви, о которой уже рассыпались все газеты. Бланк, приносивший господину кофе, долгое время воздерживался от вопросов, всем своим видом показывая, насколько сильно его грызет любопытство, но в итоге все-таки не вытерпел и поинтересовался:

— Простите мою дерзость, милорд, но как же миледи Алита оказалась невестой принца?

— Бланк, я превращу тебя в лягушку, — отстраненно сообщил Лефевр, не отрываясь от книги. — Это отучит тебя задавать глупые вопросы.

Бланк приподнял левую бровь: при его невозмутимости это означало высшую степень изумления.

— Хорошо, превращайте, — сказал он. — Но перед этим утолите мое любопытство.

— Пошел вон, — с прежней отстраненностью ответил Лефевр, переворачивая страницу. Бланк пожал плечами и удалился. Когда за ним закрылась дверь, Лефевр отодвинул книгу и устало откинулся на спинку кресла. Видит Господь, он не собирался думать об Алите. Они с принцем вернулись в столицу утром и стали героями, и Лефевру оставалось только надеяться, что Алита будет осторожной и не кинется в омут с головой от радости, что принц сделал ей предложение.

Принцы не женятся на свинарках и приказчицах публичных домов. А если все-таки и женятся, то это ой как неспроста. Хорошо бы Алита поняла это.

В дверь осторожно постучали, и вошел Бланк: теперь он был удивлен настолько сильно, что запнулся за край ковра, чего с ним отроду не бывало.

— Милорд, к вам ее высочество Алита, — промолвил он. Голос дворецкого дрожал от изумления и непонимания, и Лефевр вдруг подумал, что испытывает сходные чувства. Он поднялся и сказал:

— Так пропусти ее сюда, что стоишь?

Бланк отступил в сторону, и в кабинет вошла Алита. Лефевр несколько мгновений смотрел на нее и не узнавал. Вроде бы это была та же самая Алита, которую он вытащил из клетки, и в то же время легкая изящная красавица, стоявшая у дверей, не имела никакого отношения к той девушке. Красавица так и искрилась счастьем. Она была словно луч весеннего солнца; подумав так, Лефевр сразу же выругал себя за банальщину и сказал:

— Здравствуйте, Алита.

Бланк вышел из кабинета, и в коридоре тотчас же послышалось шушуканье служанок. Лефевр набросил на дверь заклинание, не позволяющее подслушивать, и произнес:

— Я очень рад вас видеть.

Алита подошла к нему и несколько минут стояла почти вплотную, не говоря ни слова и просто глядя в глаза.

— Здравствуйте, Огюст-Эжен, — наконец, промолвила она. — Я ведь так и не успела вас поблагодарить. Если бы не вы…

Лефевр спросил себя, можно ли взять ее за руку — теперь, когда Алита стала невестой принца. Подумал и взял. Алита не отстранилась.

— Пустяки, — сказал он со всей возможной небрежностью. — Это моя работа, спасать девушек от чудовищ. Как вы, Алита?

В карих глазах мелькнуло что-то далекое и грустное.

— Мне надо с вами поговорить, Огюст-Эжен, — сказала она. — Принц Рекиген сделал мне предложение. И я согласилась.

Лефевр прекрасно знал, что Алита не ответит принцу отказом, но услышанная новость все равно оказалась для него ударом. Одно дело строить догадки, другое — столкнуться самому. Он мог понять Алиту: муж каждый день говорил ей, что она дура, которую никто и никогда не полюбит, а тут целый принц замуж зовет.

— Я могу вас только поздравить, — сухо проговорил Лефевр. Держать руку Алиты в своей лапище было уже неловко, но он никак не мог заставить себя выпустить ее. — Насколько я знаю, его высочество Рекиген неплохой человек. Думаю, он сможет сделать вас счастливой.

Алита смотрела на него так, словно он подал ей жабу вместо пирожного. Лефевр подумал, что не понимает женщин. Вообще не понимает.

— Вы действительно так считаете? — спросила она. Холода в ее голосе хватило бы на все морозильные погреба столицы. Лефевр выпустил ее руку, и Алита опустилась на диван и произнесла: — Вы уверены?

Лефевр отошел к книжному шкафу и прислушался. В соседней комнате кто-то настойчиво возил по стене стаканом, пытаясь подслушать происходящее в кабинете. Должно быть, Луиз.

— Хотите правду? — спросил он, не оборачиваясь к Алите. Он не понимал, что за чувство, горькое и знобящее, растет в нем, но точно знал, что не может его удержать. — Не знаю, как в вашем мире, а в нашем принцы берут в жены ровню. Они женятся на принцессах соседних государств или на местных герцогинях, если принцесс не осталось. Но за всю историю ни один из них не взял в жены девку из публичного дома.

Он услышал, как зашуршало платье: Алита поднялась с дивана и подошла. Лефевр вдруг почувствовал запах ее духов, легкий и сладкий.

— Посмотрите на меня, Огюст-Эжен, — потребовала она. — Раз уж говорите правду, то говорите ее мне в лицо.

Лефевр повернулся к Алите и тотчас же получил пощечину: крепкую, звонкую, от всей души. Алита смотрела на него и едва сдерживала слезы. Ее губы и кончик носа дрожали.

— Вот кем ты меня считаешь, — негромко сказала она, и первая слезинка все-таки сорвалась с острых темных ресниц. — Девкой из публичного дома.

Лефевр потер щеку и вдруг понял, что сейчас возьмет Алиту за плечи и как следует встряхнет, чтобы выбить дурь из головы.

— Да тебя вся Суза считает девкой из публичного дома, — произнес он, взяв себя левой рукой за правое запястье, чтобы не вцепиться в девушку. — Ты никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь ровней людям из высшего света, хоть принцессой стань, хоть королевой. Не бывает тут прыжков из дерьма в повидло. И Рекиген это прекрасно понимает. Ты нужна ему для каких-то иных целей. Я не знаю, для каких, но мне они уже не нравятся.

Алита молчала и смотрела так, что Лефевр готов был провалиться сквозь землю. Ей было больно. Невероятно больно. Лефевр понимал, что делает с ее чувствами в эту минуту: старательно подтверждает слова Никитоса о том, что Алита не достойна ничего хорошего. Она не слышит предупреждения — она слышит только то, что ее считают ничтожеством.

— Ты ревнуешь, — промолвила Алита, отведя взгляд. — Ревнуешь, только и всего.

Лефевр усмехнулся.

— Да, ревную, — признался он и удивился тому, насколько легко у него это получилось. — Но дело не в этом, Алита. Дело в том, что ты смогла спастись от одного душегуба и можешь попасть в ловушку второго. И мне за тебя страшно.

Лицо Алиты стало похоже на маску горя — некрасивую, смятую маску.

— И что ты предлагаешь? — спросила она. Лефевр прекрасно понимал, что он может предложить хоть луну с неба — это не поможет.

— Откажись, — все-таки произнес он. — Ну не бывает такой любви, чтобы после единственного свидания так кидаться на человека. Пусть Рекиген выберет кого-то еще, чтобы столкнуть в пропасть.

Алита кивнула — не соглашаясь, просто принимая его слова.

— Я тогда просто использовала тебя, Огюст-Эжен, — негромко, но отчетливо промолвила девушка, не глядя на Лефевра. — После того видения в Блюдце мне нужно было понравиться хоть кому-то. Поднять самооценку. Она у меня и так неведомо, в какой яме. Извини.

Это было похоже на дуэль. Алита сейчас отбивала удар: ей сделали больно — и она тоже хотела причинить боль. Вот только она не знала, что никакой дуэли не было. Лефевр не хотел ее ранить.

— Я знаю, — откликнулся он, пытаясь собраться с силами и превозмочь собственную муку. — Это сейчас не имеет значения, Алита. Важно то, что принц сделает тебя пешкой, а ты даже правил игры не узнаешь. Просто потому, что захотела утереть нос бывшему мужу. Дескать, гляди, Никитос. Ты меня обезьяной звал, а меня принцы в жены берут, — Лефевр неожиданно обнаружил, что как-то сразу и окончательно утратил самообладание и уже почти кричит. — Только Никитос будет твою подружку валять и ни о чем не узнает.

Он понял, что попал в яблочко и поразил Алиту в самую глубину души, когда она вдруг вскинула руки к груди, словно пыталась молиться или закрыться от него. Ее взгляд был настолько жалобным и несчастным, что Лефевр замолчал и осторожно прикоснулся к ее судорожно стиснутым рукам. Алита содрогнулась всем телом, но не отстранилась от него; Лефевр помедлил и обнял девушку, прижал к себе так, словно хотел закрыть собой от всего мира и самого себя в первую очередь.

— Прости меня, — выдохнул он в ее рыжие локоны. — Прости, я не должен был этого говорить.

Алита была напряжена настолько, что Лефевру показалось, будто он держит восковую куклу. Слова, которые они сейчас наговорили друг другу, висели в кабинете горьким серым дымом, и Лефевр знал, что никакая сила не сможет вернуть того, что они только что разрушили.

— Ты прав, — негромко откликнулась Алита. — Только больше ничего не говори.

— Алита…

— Молчи, Огюст-Эжен. Господа ради, молчи.

Так они стояли несколько долгих минут, а потом Алита повела плечами, освобождаясь из рук Лефевра, и направилась к двери, глядя вниз и не обращая внимания на то, что слезы полились еще сильнее. Она никогда настолько остро не понимала, что все кончено.

А на следующее утро Лефевр получил письмо из государевой канцелярии: принц Рекиген приглашал его стать своим шафером. И вот теперь это было действительно — все.

* * *

— Ну, рассказывайте, миледи. Кто вы, что вы.

Его величество Ахонсо удостоил Алиту персональной аудиенции в той части оранжереи, где выращивали белые розы — те самые крупные растрепанные розы сорта «Фаола», которые красовались на каждом изображении Богоматери и означали чистоту и непорочность. Личный помощник государя, проводивший Алиту к месту аудиенции, отдал ей короткий поклон и скрылся. Ахонсо сидел на скамейке и доброжелательно, но пристально рассматривал девушку. Хоть убей, он ничем не напоминал великого государя, который в молодости выиграл две мировые войны и поднял страну из руин и пепла к нынешним высотам. Седой, высокий, наполненный каким-то невероятным спокойствием, он был похож на деда, который ждет внука с уроков: обнаружив это, Алита сразу же перестала волноваться и выпустила цепочку пояса, которую нервно крутила до этого.

— Не стоит так беспокоиться, — заметил Ахонсо и похлопал по скамейке сухой желтоватой ладонью. — Садитесь-ка, и поговорим по-простому, по семейному.

Алита послушно опустилась на скамью и спросила:

— А с чего начать?

Ахонсо ободряюще улыбнулся.

— Для начала расскажите, откуда вы. Когда Рекиген прибежал ко мне и выпросил разрешение жениться, моя служба безопасности сразу же взялась за работу. И не обнаружила в Сузе семей с фамилией Росса. Ни дворянских, ни мещанских, никаких. А ваша официальная история начинается с отчета милорда Лефевра по делу Ятти Яаппи, в котором вы принимали самое непосредственное участие. Только говорите правду, я всегда вижу, когда человек темнит.

Алита смущенно развела руками.

— Если я вам скажу, что пришла из другого мира, вы мне поверите? — спросила она. Ахонсо одарил Алиту еще одним цепким, пронизывающим взглядом и мягко усмехнулся.

— Поверю, — неожиданно сказал он. — Конечно, это довольно необычно, но я вижу, что вы говорите правду.

— А как вы поняли, что это правда? — вдруг спросила Алита с совершенно непосредственным детским любопытством. Ахонсо слегка сдвинул манжет рубашки и, приоткрыв левое запястье, показал Алите крошечную татуировку: маленькое солнце с витыми лучами наливалось золотистым светом.

— Особое заклинание, — сказал Ахонсо. — Когда говорят правду, солнце желтое и горячее. А когда врут, оно синее и очень холодное. И чем же вы занимались в том своем мире?

Алите показалось странным, что государь так легко принял ее слова на веру, но она решила больше не задавать вопросов.

— Сначала училась, потом много работала, — сказала она. — У меня был муж, а детей не было. Мои родители погибли несколько лет назад.

Ахонсо понимающе кивнул. Где-то среди розовых кустов пискнула птичка и тотчас же замолчала. Алита почему-то отметила, что эти розы совсем не пахнут.

— Это очень достойно, что вы трудились, — отметил государь. — Мне, честно говоря, с некоторых пор претят наши высокородные лентяйки, которым даже рукоделие не по душе. Чем же вы занимались на работе?

— Продавала недвижимость, — ответила Алита. — Дома, квартиры, землю… Это было очень интересно. Вернее, не то что бы интересно, просто мне нравилось помогать людям. Это ведь серьезное дело, дом купить…

Она окончательно стушевалась и умолкла. Ахонсо посмотрел на нее с благосклонным уважением и улыбнулся в усы.

— Вы ведь злонамеренная ведьма, правильно?

Алита кивнула и опустила глаза, уставившись на маленький кокетливый бантик на башмачке.

— Так получилось, — ответила она. — Я случайно столкнулась с каким-то господином на улице, попросила прощения, а он стал орать на меня, обзывать… Я не хотела причинить ему вреда, но… — Алита замялась, отчаянно понимая, что говорит какие-то глупости. — Оно само так вышло.

«Может быть, и хорошо, что глупости, — вдруг подумала она. — Ахонсо решит, что такая набитая дура не может стать женой его сына».

— Я всегда считал, что Рекиген приведет какую-нибудь легкомысленную кокетку с ветром в голове, — признался Ахонсо. — Учитывая, сколько времени он тратил на дам, иначе и быть не могло. А тут вдруг вы. Честно сказать, я удивлен.

Алита только руками развела: мол, что уж тут поделаешь.

— К тому же вы не врете, когда говорите, что пришли из другого мира, — продолжал государь. — В принципе, меня это не удивляет. За свою жизнь я повидал такого, что гораздо страшнее и опаснее гостьи из иной реальности. Сейчас для меня важнее то, что вы производите впечатление очень доброй и порядочной женщины. Не боитесь открыть неприятную правду. Не стараетесь понравиться мне любой ценой. Как вы в бордель-то попали?

«Господи, — внезапно подумала Алита, и эта мысль была пронзительной, умоляющей и яркой, словно вспышка молнии. — Пусть он сейчас скажет, что я хорошая девушка, но в жены принцу ну никак не подойду. И тогда со всем этим можно будет развязаться…»

— Мне нужна была работа, — призналась она. — Кто бы взял на службу ведьму? А там нужна была приказчица. Обеспечивать бесперебойную работу заведения…

— Подождите, — перебил Ахонсо. — Вы же работали с милордом Лефевром?

— Я ушла из инквизиции, — сказала Алита. Вернулось воспоминание о дыбе, и она обнаружила, что у нее нервно задрожали ноздри. — Не поладила с коллегами.

Алита поняла, что готова расплакаться. Государь доброжелательно похлопал ее по руке.

— Ну, ну, — мягко произнес он. — Не надо слез, моя дорогая. Самое плохое уже позади.

— Ваше величество, — промолвила Алита. — Можно сказать честно?

Ахонсо кивнул, и Алита сцепила руки в замок на коленях и сказала:

— Дело в том, что я не люблю Рекигена. И вряд ли и он меня любит настолько, чтобы так прямо замуж звать. Кто он и кто я? Но вот он зовет, и от Мороженщика меня тоже спас Рекиген. Нет, вы не подумайте, я ему, конечно, благодарна. Он хороший человек. Но я не понимаю, чего именно он хочет. И мне очень не по себе.

Некоторое время Ахонсо пристально рассматривал Алиту, словно никак не мог понять, что она сказала именно это. Затем он добродушно рассмеялся, но Алита почему-то вся сжалась, будто этот смех обещал ей очередные мучения.

— Вы умница, моя дорогая, — сказал Ахонсо, отсмеявшись. — Какая же вы умница! Клянусь карами Господними, ни одна женщина не сделала бы таких выводов. Сам факт того, что принц предлагает руку и сердце, надевает шоры на глаза.

«Это не я умница, — мрачно подумала Алита. — Это мне Огюст-Эжен пытался втолковать. И я такая дура, что мы с ним разругались из-за этого навсегда».

Из-за розовых кустов показался давешний личный помощник. На подносике в его руках стоял хрустальный бокал с густой зеленой жидкостью, над поверхностью которой поднимались серые растрепанные нити пара. Ахонсо с мрачной миной осушил бокал, и помощник снова скрылся за кустами.

— Отвар для сердца, — недовольно объяснил государь. — Приходится пить по часам. Старость не радость, знаете ли.

Алита понимающе кивнула.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась она. Ахонсо одобрительно покачал головой.

— Скажите совершенно откровенно, — попросил он. — Какое впечатление на вас производит Рекиген?

Алита замялась, подбирая слова, а потом вдруг выпалила:

— Бабник, весельчак и душа компании. Но очень умный бабник, — и тут же поспешно добавила: — Извините.

Государь покачал головой. Его лицо сейчас было совершенно непроницаемым — маской из золотистого дерева с прорезанными морщинами — и Алите вовсе не хотелось узнать, что именно скрывается под этой маской. Отчего-то она была уверена, что там нет ничего, кроме густой тьмы.

— Верно, — согласился Ахонсо. — Рекиген очень умен и очень хитер. Уверяю вас: гуляка и прожигатель жизни — это просто маска. На самом деле он очень серьезный, вдумчивый и ничего не делает просто так, из каприза. Я рад, что вы это поняли.

— Что же мне делать? — беспомощно спросила Алита. Никогда, даже в клетке зоопарка, она не ощущала такого знобкого ощущения того, что не владеет собственной жизнью. Ахонсо задумчиво пожал плечами.

— Насколько я понимаю, вы еще не нашли работу? — поинтересовался он.

— Нет, — вздохнула Алита. — Все настолько быстро завертелось, что я…

— Тогда я и предложу вам работу, — улыбнулся государь. — Ничего не бойтесь и спокойно выходите замуж за Рекигена. Указ об именовании высочеством я подпишу уже сегодня. Вы, моя дорогая, станете осуществленной мечтой всех женщин стать женой принца, и это очень важно. И в общественном, и в политическом смысле. Наши высокородные кумушки, конечно, будут громко фыркать в вашу сторону, но не стоит обращать на них внимания. Ваша работа будет заключаться в том, чтобы поставлять мне сведения о планах Рекигена. Вы будете знать их все, потому что играете в них ключевую роль, — Ахонсо негромко кашлянул, похлопал себя по груди. — И меня очень интересует, что же на самом деле задумал мой амбициозный и очень умный младший сын. Ну как, согласны?

Алита улыбнулась, смущенно и жалко.

— А у меня есть выбор?

Ахонсо улыбнулся ей с прежней мягкой доброжелательностью.

— Пожалуй, нет, — ответил он. — Но с таким другом, как я, об этом не стоит переживать.

* * *

В столице уже третью неделю не прекращался проливной дождь, и город казался угрюмым и нахохлившимся, надвинувшим козырьки крыш на самые брови, а здесь, неподалеку от побережья Средиземельного моря, осень только-только начинала вступать в свои права. Она робко смывала зеленую краску с верхушек кленов, обнажая настоящий, кроваво-алый цвет листвы, удлиняла темно-синие тени деревьев и запускала по воздуху серебристые паутинки. Выйдя из туннеля, проложенного разрыв-камнем, Лефевр устало сел на горбатую спину серого валуна и подумал, что настолько частые перемещения в пространстве при помощи магии наверняка прикончат его через несколько лет. Впрочем, это не имело значения: Лефевр всегда относился к жизни с определенным равнодушием.

Он сидел на валуне около четверти часа, отдыхая и любуясь нежной зеленью маленькой сонной долины, лежавшей в раскрытых ладонях холмов. Овцы на пастбище казались крошечными облаками, упавшими из сонной синевы неба, от труб низких домиков с красными крышами поднимались растрепанные нитки дыма, острый шпиль маленькой церквушки был похож на тонкий золотой луч, и внизу, по нитке дороги, уверенно бежал черный жук — самоходный экипаж. Порой солнце закрывало облаком — долина погружалась в сиреневую тень, и пейзаж становился совсем осенним, грустным, но потом облако убегало, и мир снова заливало радостным медовым светом.

В небольшой походной сумке Лефевра лежал серебряный контейнер с артефактом — не Ползучим и не злонамеренным, но достаточно редким для того, чтобы старый товарищ Гуле несколько раз предупредил о том, что Лефевр должен быть крайне осмотрительным, внимательным и осторожным. Гуле раздобыл этот артефакт у одного из высокопоставленных знакомых буквально на несколько часов, и этот знакомый спустил бы шкуру и с него, и с Лефевра, если с артефактом стряслась бы какая-либо неприятность. Когда Лефевр извлек контейнер, то внезапно подумал, что напрасно ввязывается в эту историю. В конце концов, Мороженщик мертв, и Винокуров вряд ли найдет нового одержимого в ближайшие несколько лет, а Алита имеет полное право выйти замуж за того, кто ее зовет — тем более, что сам Лефевр не делает ей таких предложений. Конечно, любитель групповушки вряд ли станет идеальным мужем, но с другой стороны, кто из нас без греха? Святых на земле нет. По крайней мере, склонности Рекигена лучше, чем нежная любовь к мальчикам-подросткам, которую тщательно скрывает Этьель, второй сын государя. Наверно, лучше забыть об этой истории, от души погулять на свадьбе принца и готовиться к прыжку в карьере: орден святого Горго, который Лефевр должен был послезавтра получить из рук его величества — это высшая награда Сузы и гарантированная должность директора правового департамента инквизиции, а там и до министра недалеко.

Мысли были тихими, осенними, как и весь мир вокруг. Лефевр посидел еще немного, рассматривая контейнер и не замечая его, а потом надавил на рычаг и, откинув крышку, осторожно извлек маленький серебряный гвоздь. Прикосновение к артефакту отдалось вибрацией по всему телу, а пломба, которую Лефевру поставили несколько месяцев назад, затряслась так, что едва не выпрыгнула из зуба. Впрочем, довольно скоро артефакт и человек приспособились друг к другу, и дрожь прошла. Довольно кивнув, Лефевр вынул из кармана пальто записку и прочел:

«Нигрим обещал, что открутит головы и тебе, и мне, и засунет нам в задницы, если с артефактом хоть что-то случится. Поверь, Огюст-Эжен, он это сделает. Так что составляй свою карту крайне осторожно. Не знаю, как тебе, но мне дороги и моя голова, и мой афедрон. Чтобы артефакт начал работу, нужно оживить его точечным личным заклинанием и максимально четко представить, что именно ты хочешь получить. Удачи! Гербренд. К слову: в доме у Мороженщика такие запасы артефактов, что я пою и пляшу. Может, и мне обломится орден святого Горго?».

Усмехнувшись, Лефевр убрал бумажку и, сжав гвоздь в кулаке, отправил ему собственное заклинание — уникальное удостоверение личности мага. Лефевр получил его в шестнадцать лет и не очень любил вспоминать о том, как возвращался на рассвете из публичного дома, и на пустынной улице его вдруг словно молнией ударило — он неожиданно четко понял себя, свое место в мире и на мгновение охватил взглядом весь мир. Это было настолько жутко и больно, что обессилевший Лефевр опустился на тротуар и несколько часов просидел, боясь шевелиться, а заклинание возилось где-то в груди, и он понимал, что теперь никогда с ним не расстанется.

Гвоздь принял заклинание, откликнувшись легким ударом тока по пальцам, и Лефевр понял, что артефакт готов к работе. Он закрыл глаза и сосредоточился на том, что искал: легендарные артефакты, погребенные под землей и считающиеся утраченными навсегда, наделенные способностью проникать через пространство и время. Некоторое время ничего не происходило, а потом в ушах возник и стал нарастать шум, сквозь который порой пробивались мужские и женские голоса, говорившие на разных языках, и музыка, то торжественно-трагическая, то бодрая и веселая. Потом среди этой мешанины звуков выделился женский голос, молодой и звонкий, и Лефевр не сразу понял, что голос обращается к нему:

— …боюсь, вы не понимаете, чего хотите…

Лефевр встряхнул головой и открыл глаза. Осеннее солнце заволокло тучами, и долина утонула в мрачной предгрозовой тишине. Нос пульсировал, наполняясь болью, и, прикоснувшись к нему, Лефевр обнаружил кровь на пальцах.

— Я к вам обращаюсь, Огюст-Эжен, — окликнул его голос. Шум исчез, и теперь слова артефакта звучали без помех. — Вы понимаете, что эти артефакты разрубают пространство и время? Они могут уничтожить не только ваш мир, но и все миры. Их утратили не просто так.

— Понимаю, — кивнул Лефевр. — Да, я понимаю. Но они мне все-таки нужны.

— Зачем? — искренне удивился голос.

— Я должен остановить зло, — просто сказал Лефевр. — Это моя работа.

Голос недоуменно хмыкнул, а потом от души расхохотался. На землю упали первые капли дождя, пока еще осторожные и робкие, но было ясно, что скоро хлынет такой ливень, что в нем потеряются и земля, и небо.

— Сражаться с драконом? — спросил он. — Как мило. Да вы и сами тот еще дракон, Огюст-Эжен. Что, не верите? Ну так посмотрите на себя. Всю свою сознательную жизнь вы пытали тех, кто обладает таким же даром, что и у вас, но оказался по другую сторону баррикад. И кончилось все тем, что три дня назад вы убили несчастного безумца. Зарезали, как свинью. Вся его вина была в том, что его поработило зло, а вы расправились с тем, кто заведомо не мог вам противостоять. Так что кто тут дракон на самом деле? Вы не просто циничный убийца, который любому своему греху найдет оправдание — вы еще трус и лжец. Сказать Алите, что любите ее — это нет, это у вас кишка тонка. А вот переспать с ней и делать вид, что ничего не случилось, а потом топтать ее чувства, ее душу — это всегда пожалуйста. И теперь вам нужны артефакты, которые скрыты ради спасения нашего мира и всех миров — просто ради того, чтобы выкинуть отсюда единственную женщину, которая смотрит на вас без отвращения.

Он выжидательно замолчал. Лефевр смотрел, как долину закутывает тьма, и ни о чем не думал. В голове было пусто и звонко — наступил тот момент, который священники называют предельной ясностью понимания, когда душа открыта, видит себя без прикрас и готова выбрать, кого впустить в себя, Господа или бесов.

Это оказалось не страшно и не больно. Это было никак. Лефевра обняла гулкая пустота, и на какой-то миг он испугался, что теперь так будет всегда. Тьма, и больше ничего.

— Пусть, — сказал он. — Да, все так, как вы и говорите. Я именно такой. Но мне нужно остановить еще большее зло. И я найду эти артефакты. Вы можете помочь мне, а можете и не помогать. Но я найду их, и это не обсуждается. Это факт.

Голос вздохнул. Только теперь Лефевр понял, что ливень давным-давно накрыл холмы и долину, что он промок до нитки, и что артефакт немилосердно жжет его стиснутую руку.

— Хорошо, Огюст-Эжен, — наконец, откликнулся голос. — Будем считать, что мою проверку вы прошли. Закройте глаза и представьте карту Сузы и Медвежегорья. Я размечу маячки, и вы их уже не забудете.

— Спасибо, — произнес Лефевр и послушно представил огромную карту. Вот города, а вот и поселки, вот горы, холмы и болота, вот вены рек, вот россыпи озер, а вот и береговая линия, похожая на обгрызенный кусок лепешки. Карта была яркой, красивой и живой: Лефевр знал, что если склонится над ней, то выбранный кусочек нальется цветом и покажет все, что на нем происходит.

— Отличные способности к визуализации, — похвалил голос. — И кстати, помиритесь с Алитой. Она очень боится окончательно вас потерять.

Лефевр кивнул и подумал, что для артефакта этот гвоздь слишком разговорчив. Впрочем, он, конечно, прав. Лефевр и сам боялся, что Алита потеряна навсегда — не хотел об этом думать, но снова и снова возвращался мыслями к их последнему разговору.

— Сосредоточьтесь на карте! — звонко потребовал голос, и Лефевр увидел первый маячок, красно-золотой факел, вспыхнувший над Марагульскими болотами. Голос оценил его изумление и сказал: — Ну я же говорил, что их утратили не просто так. Придется попотеть.

— Я только этого и жду, — сухо сказал Лефевр, и перед ним сразу же загорелись новые маячки: на Сепетском перевале, в степи Горхо, среди глухих дебрей Полесья, в развалинах заброшенного города Куатто… Лефевр вскоре перестал отмечать места, где артефакт обозначал все новые и новые метки, но прекрасно знал, что как только понадобится, все эти трепетные живые огоньки послушно всплывут в его памяти. Наконец, когда карта стала похожа на пожарище, голос вздохнул с видимым облегчением и сказал:

— Вот и все. Пожелал бы я вам удачи, но это дело безнадежное. Отвезите меня владельцу, я очень устал.

— Поверьте, — произнес Лефевр. — Я настоящий специалист по безнадежным делам.

* * *

«В чем же все-таки ваш план, ваше высочество?» — думал Лефевр. По традиции в обязанности шафера входило привести невесту в дворцовую церковь, и сейчас, отправляясь за Алитой в особые покои, Лефевр старался отвлечься от мыслей о том, насколько велика эта потеря. Он слишком боялся признаться самому себе в том, что полюбил эту девушку с карими глазами и не знает, что же делать дальше с этой любовью.

Алита, маленькая, хрупкая, казавшаяся фарфоровой куклой в этом пышном белом платье, сидела на диванчике в комнате, отведенной для подготовки к свадьбе, и вид у нее был одновременно счастливый и испуганный. Должно быть, все невесты выглядят именно так. И, что бы ни задумал Рекиген, это все-таки был счастливый день, а жизнь не слишком баловала Алиту счастьем.

— Изумительно, ваше высочество! — щебетали служанки, крутясь вокруг Алиты и что-то подвязывая и подкалывая на ее платье. Куафер, вплетавший в рыжие косы нитки жемчуга, даже высунул язык от старания. Лефевр положил букет от принца на ближайший стул и сказал по-русски:

— Ты очень красивая. Просто неописуемо.

Сквозь пудру на набеленных по моде щеках девушки проступил румянец. Лефевр подумал, что, может быть, она больше на него не сердится. Хотя какое это теперь имеет значение? Совсем скоро Алита станет женой другого человека, и между ней и Лефевром уже ничего и никогда не случится.

— Спасибо, — ответила Алита. — Как-то жутко. Радостно и жутко.

— Бояться не стоит, — произнес Лефевр. На горло давил белый бальный галстук, и его постоянно хотелось подхватить и оттянуть в сторону. Лефевр чувствовал себя ужасно неловко и неуютно в торжественном одеянии, и ему казалось, что все замечают его неловкость. — Это же хороший день.

Алита смущенно улыбнулась. Лефевр вдруг подумал, что она действительно счастлива, и ему лучше держать язык за зубами и не говорить ничего, кроме хороших вещей. К тому же он все равно не знает, что можно сказать чужой невесте.

В конце концов, милая и добрая девушка имеет право выйти замуж за принца. Почему бы и нет?

— Да, — откликнулась Алита, похоже, также испытывая неловкость и смущение. — Да, это хороший день.

Потом, когда они шли к экипажу — белые лошади с пышными султанчиками на головах приплясывали от нетерпения — Лефевр все-таки не вытерпел и сказал:

— Его величество тебе титул подарил?

Вопрос прозвучал как упрек. О том, что Алита стала баронессой Ковенской, Лефевр с удивлением узнал нынешним утром. Пальца Алиты, державшей его под руку, дрогнули и сжались.

— Да, подарил. Ты что-то имеешь против?

В вопросе прозвучал отчетливый вызов и одновременно предупреждение: лучше промолчи, иначе дело кончится плохо. Лефевр почувствовал, как дергается левое нижнее веко: верный знак того, что сейчас его понесет.

— Нет, что ты, — произнес он, помогая Алите разместиться в экипаже. — Как я могу?

— Вот и не начинай, — холодно посоветовала Алита, нервно расправляя ленту пояса. Внезапно Лефевр уловил аромат ее духов, такой же ледяной и легкий, как и сказанные слова. — Незачем снова все портить.

— Конечно, — кивнул Лефевр. Кучер хлестнул лошадок, и экипаж покатил в сторону церкви. — Это ведь именно я тебе все порчу.

Он искренне пытался сдержаться, но непривычное чувство, похожее на туго сжатую пружину, так и подначивало его наговорить Алите самых неприятных вещей. Карие глаза Алиты одарили Лефевра яростным взглядом, полным обиды и чего-то еще, похожего на глубокое и горькое разочарование. Казалось, она с трудом сдерживается, чтобы не закатить ему очередную пощечину.

— Прекрати, Огюст-Эжен, — с нажимом сказала Алита. — Раньше надо было думать. И вообще… — она вдруг шмыгнула носом, и в ее глазах заблестели слезы.

Лефевр вдруг почувствовал себя последней скотиной. Артефакт был прав. Это просто несчастная девчонка, которая ничего хорошего в жизни не видела, и с ней надо быть добрым, мягким и понимающим, а не топтаться по ее чувствам. Рекиген, наверно, вел себя по-другому.

— Прости, — сказал он, стараясь быть максимально искренним. — Прости. Я действительно просто завидую и ревную.

Алита посмотрела ему в глаза, и теперь за ее слезами Лефевр увидел гнев: чистый, беспримесный и яркий. От такого взгляда можно было сгореть на месте. И она сейчас была невероятно красивой — Лефевр почему-то подумал, что именно такой бывает погибающая красота.

— Ты бесчувственный болван, Огюст-Эжен, — сухо сообщила Алита, но было ясно, что под этим равнодушием скрывается готовый к извержению вулкан. — Ничего ты не понимаешь.

Экипаж остановился возле церкви, и тема развития не получила.

Свадьба принца Рекигена и миледи Алиты была, по меркам сузианской знати, очень скромной и немноголюдной: всего-то пятьдесят человек гостей, только родственники и самые близкие друзья. Алита произвела на собравшихся самое благоприятное впечатление: улыбчивая и хорошенькая, она сияла такой доброжелательностью, что ее невозможно было не полюбить. Конечно, жены старших принцев не упустили случая бросить в адрес невесты крошечные шпильки: мол, свадебное платье на ней сидит, как на корове седло, и цвет лица плохой, и еще неизвестно, откуда такие баронессы берутся — но в итоге все признали, что Алита и Рекиген прекрасная пара. Принц глаз не сводил со своей невесты, и всем сразу было понятно, что он влюблен настолько, что совершенно потерял голову. Он очень изменился, этот легкомысленный повеса. Спасение возлюбленной из лап серийного убийцы сделало Рекигена героем, и теперь на него смотрели с уважением даже те, кто прежде ничего хорошего о нем не думал.

После короткой, но очень искренней и проникновенной речи священника, молодые обменялись кольцами, и хор грянул свадебный гимн, а из-под купола на собравшихся полетели лепестки цветов и мелкие зернышки риса — знак красоты и богатства. Потом к их высочествам стали подходить гости с поздравлениями, и Лефевр вдруг заметил, что Алита смотрит на Рекигена с неподдельным теплом и любовью — как, впрочем, и он на нее. Храм наполнился радостными голосами, в воздухе пронзительно пахло розовым маслом, и Лефевр внезапно понял, что с него хватит. В конце концов, он выполнил свою работу и может идти. Распрощавшись с принцем и Алитой и пожелав их высочествам самой счастливой семейной жизни, Лефевр вышел из храма и наконец-то вздохнул с облегчением. Спектакль окончился, и видит Господь, эта пьеса стоила ему невероятных усилий.

Снова стал накрапывать дождь. Пройдя через дворцовый парк, Лефевр вышел за ворота и с удовольствием стянул галстук и швырнул в ближайшую урну. Ему никогда еще не было настолько муторно и тошно. Идти домой не хотелось, и Лефевр угрюмо побрел по проспекту в сторону набережной; город, впервые за несколько недель увидевший солнце с утра, вроде бы приободрился, но теперь снова впал в осеннее серое уныние. «Как снаружи, так и внутри», — мрачно подумал Лефевр.

Ему вдруг захотелось напиться. Так, чтобы окончательно утратить связь с реальностью, чтобы, как прадед, кататься по дому верхом на лошади, рубить наградной саблей шторы с мебелью и орать, что все люди сволочи, все бабы шлюхи, а мир пропал в грехе, и чтобы Бланк обязательно с искренним сочувствием качал головой и говорил: «Вот милорд-то наш, нажрался, как свинья…». Во всяком случае, это было бы весело, и он сумел бы выкинуть из головы неприятную гложущую мысль о том, что, возможно, Рекиген и Алита действительно друг другу нравятся. Почему бы и нет, в самом деле?

Неожиданно из дверей ближайшего питейного заведения на Лефевра вывалился Гуле — веселый, румяный, в пальто нараспашку. Похоже, он начал гулять с раннего утра и не собирался останавливаться. Он вскользь извинился и собрался было идти дальше, но, всмотревшись, узнал Лефевра, хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Друг мой! А ты-то как тут?

— А что? — хмуро ответил Лефевр вопросом на вопрос. Гуле развел руками.

— Я думал, ты на принцевой свадьбе пляшешь.

Лефевр отмахнулся.

— Без меня попляшут.

Гуле пристально посмотрел на него, и Лефевр вдруг понял, что старый товарищ догадался о том, что его гложет, и совершенно искренне сочувствует и разделяет эту печаль.

— Знаешь, что, дружище, — сказал Гуле, и в его голосе не было ни хмельных ноток, ни кабацкой лихости. — Тут неподалеку есть очень пристойное заведение. Темное пиво, сами варят. Посидим, выпьем по кружке в честь праздника?

От такого предложения нельзя было отказаться. Лефевр и не думал отказываться.

* * *

— А слышал, в столице появилось новое изобретение — синема? Движущиеся картинки на экране. Как настоящие. Я сам не видел, товарищ рассказывал. Собрался в зале народ, экран включили — а там с экрана поезд едет прямо в зал! Первые ряды как ломанулись бежать! Потом только поняли, что это иллюзия. Но не магия. Там специальный аппарат, а в нем пленка с картинками.

Темное пиво в пристойном заведении оказалось на диво вкусным; впрочем, Лефевр и Гуле довольно скоро перешли к более крепким напиткам, и после третьей стопки грушовицы Лефевр вдруг обнаружил, что боль, стиснувшая его грудь в тот момент, когда принц надел обручальное кольцо на палец Алиты, медленно разжимает захват.

— Мне только этой синемы не хватает для полного счастья, — мрачно сказал Лефевр, давя сигару в пепельнице. Официантка, высокая блондинка с томными коровьими глазами и поистине впечатляющим размером бюста, наклонилась к столу и заменила пепельницу на чистую. Гуле не упустил случая ущипнуть ее за бедро, и тотчас же был награжден кокетливым «Наглец!».

Заведение располагалось в подвальчике, окон тут не было, и постепенно Лефевр потерял счет времени. То ему начинало казаться, что они с Гуле сидят тут меньше часа, а то вдруг он с неожиданной четкостью осознавал, что давным-давно наступила ночь, свадебный пир окончен, и Рекиген с Алитой уединились в своих покоях и сейчас, в эту самую минуту, когда Лефевр угрюмо напивается, любят друг друга.

Это было невыносимо.

— Сдается мне, дорогой друг, что миледи Алита ждала от тебя предложения руки и сердца, — сказал Гуле, когда официантка удалилась, покачивая бедрами. После второй стопки грушовицы Лефевр рассказал ему историю своих отношений с Алитой и неожиданно встретил живое сочувствие и понимание.

— Какое предложение… — отмахнулся Лефевр. — Я что, принцу конкурент?

— Не в этом дело. Женщины — они материя тонкая, — Гуле произвел некие жесты руками, которые были призваны изобразить всю тонкость дамской натуры. — Для них замуж это… — он прищурился, прикидывая сравнение, и сказал: — Ну вот как для нас с тобой пост министра. С этим постом хлопот больше, чем пользы, но сам факт! Ты ведь уже не просто человек, ты…!

Гуле снова произвел жесты руками.

— Человечище, — произнес Лефевр, обновляя стопки.

— В точку, — согласился Гуле. — И вот посмотри на ситуацию ее глазами. Принц предложил ей не просто вечерок скоротать интимным образом. Он ее сразу же позвал замуж и из лап маньяка спас. Но тут маньяк не так важно, как замуж. И вдруг появляешься ты и говоришь: твой принц — урод, неизвестно что затевает и тебя вокруг пальца обведет.

— Так и есть, — сказал Лефевр, осушив свою стопку и вынув из обертки уже четвертую за день сигару. Принц Рекиген не нравился ему все больше и больше. — Она очень добрая и наивная. Ее ребенок обведет вокруг пальца, не то, что Рекиген.

— Все уроды, — сообщил Гуле, опрокинув стопку и намотав на вилку тонкую ленту бекона. — Нет в сей юдоли святых и чистых, сам понимаешь. И вот ты на голубом глазу заявляешь доброй и наивной миледи такие вещи — и что? Потом-то что? Допустим, бросит она принца, и куда ей деваться? Обратно к мадам за стойку? Ты говоришь, чего она должна лишиться, а вот альтернатив не предлагаешь. А если бы ты сказал: ну его, этого принца, выходи за меня — это был бы уже совсем другой вариант!

Гуле откинулся на спинку стула и сунул-таки в рот бекон. За стеной компания гуляк разразилась жеребячьим ржанием, и официантка поспешила туда с добрым десятком пивных кружек на подносе.

— Она бы отказалась, — устало промолвил Лефевр. Идея Гуле была совершенно бессмысленной. Какая женщина в здравом уме променяет принца на Страховида? — Кто я и кто он?

— Допустим, — Гуле не собирался сдаваться. — Но при этом она бы видела, что у нее есть разные возможности. А так получается, что вроде бы ты для нее близкий человек, который помогает и защищает. А с другой стороны, ты инквизитор, который глумился и гонял ее по всему борделю, потом воспользовался случаем и закусил-таки сладеньким, и в итоге назвал проституткой и показал свое полное безразличие.

— Я ее не гонял, — жестко произнес Лефевр. Гуле тотчас же примирительно вскинул руки.

— Говорю ж тебе: женщины — это тонкая материя. Мы с тобой знаем, как было на самом деле. А миледи Алита видит все немного в ином свете. Поэтому она и обижена на тебя, — Гуле скользнул взглядом по столу, оценивая количество еды и выпивки, и заявил: — Но поскольку теперь мы уже ничего не сделаем, надо как-то переключить внимание. И знаешь, что тебе лучше всего поможет?

— Что же? — безнадежно осведомился Лефевр. Гуле хлопнул его по плечу и заявил:

— Бабы! Допиваем эту дрянь и идем к мадам Бьотта! Клянусь, после таких клиентов ее девки неделю ноги сдвинуть не смогут!