Глава 7. Игра на повышение

— Разумеется, о нашем договоре никто не должен узнать, — провожая Алиту к выходу из розария, Ахонсо давал ей последние наставления. — Все без исключения должны считать, что вы любите Рекигена и счастливы вступить с ним в брак. Никаких подводных камней, никаких интриг, просто любовь, которая внезапно свалилась на вас обоих.

— Конечно, ваше величество, — согласилась Алита. Разговор с государем вернул ей определенную стойкость духа, и она уже не так боялась будущего, как раньше.

— И ничего не бойтесь, — произнес напоследок Ахонсо и, отдав поклон и коснувшись правого виска, добавил: — Впереди у вас великая судьба. Можете мне поверить.

Алита усмехнулась и с сомнением покачала головой.

— Надеюсь, эта судьба позволит мне дожить до конца года, — сказала она.

Венчание и свадебный пир остались позади. Новобрачных торжественно привели в их покои, служанки сняли с Алиты платье, распустили волосы и переодели в легкую шелковую сорочку до пят. Глядя в зеркало на незнакомую рыжую девушку с испуганными темными глазами, Алита вдруг поймала себя на том, что испытывает какой-то непонятный сладкий ужас при мысли о том, что будет дальше. Волнение, которое накрывает целомудренную девушку в первую брачную ночь, нахлынуло и на нее. Хоть убей, Алита не знала, что делать, она внезапно стала испуганной и робкой, и, когда Рекиген неслышно подошел сзади и мягко опустил руку на плечо, Алита шарахнулась в сторону от неожиданности.

— Так страшно? — улыбнулся принц, поймав ее за локоть и обняв. Алита неожиданно поняла, что боится на него смотреть. Ей было не то что страшно — жутко. От этой жути ноги подкашивались; если бы не объятия Рекигена, Алита уже упала бы на ковер.

Рекиген осторожно, но уверенно приподнял ее подбородок, заставляя-таки взглянуть себе в лицо. Алита подумала, что он действительно очень красив. Настоящий прекрасный принц, как из сказки. Светлые волосы, струящиеся на плечи мягкими прядями, добродушный взгляд прозрачно-голубых глаз, гладкая кожа, действительно идеальное тело без малейшего изъяна — на какое-то мгновение Алита даже забыла о своей растерянности.

— Страшно? — повторил Рекиген.

— Немного, — ответила она, постаравшись улыбнуться, но улыбка вышла вымученной и жалкой. Рекиген понимающе посмотрел на Алиту и произнес:

— Ну ничего. Попробую тебе помочь.

Почему-то Алите вспомнилось, как он выносил ее из алтарного зала — жалкую, израненную, бессильно свесившую руки. Это было странным, ведь Алита тогда лишилась чувств и ничего не могла помнить, но картинка, всплывшая сейчас перед глазами, была четкой и очень настоящей. А вот как он делал ей предложение и что при этом говорил, Алита не помнила — в памяти на этом месте плавали расплывчатые пятна.

Рекиген привлек Алиту на огромное ложе, и девушка внезапно обнаружила, что он уже успел избавить ее от сорочки — должно быть, использовал заклинание, как когда-то Огюст-Эжен. Руки дрогнули и потянулись к груди, пытаясь прикрыться, но Рекиген осторожно придержал ее за запястья и сказал:

— Тебе нечего стесняться. Ты удивительно красива.

Сейчас он в открытую любовался ей. Алита вспомнила, как Никитос постоянно придирался: то грудь маленькая, то живот без пресса и кубиков, то ноги кривоваты. Воспоминание мелькнуло и погасло. Алита подумала, что надо успокоиться и не вести себя, как дочка мельника перед сеньором. Видимо, в ее взгляде что-то изменилось, потому что Рекиген довольно улыбнулся и произнес:

— Ложись на живот. Ложись и расслабься.

Алита послушно вытянулась на постели и, положив подбородок на руки, стала смотреть, как в воздухе пляшут зачарованные светлячки: их приглушенное сияние делало огромную комнату очень уютной. Неожиданно Алита поняла, что в комнате очень тепло, где-то в стороне потрескивают дрова в камине, в воздухе плавает сладкий, но не навязчивый аромат цветов, и откуда-то издалека доносится тихая умиротворяющая музыка. Чувства, которые безвольно застыли, когда Алиту привели сюда после пира, теперь снова ожили, и, когда Рекиген отвел в сторону ее волосы и осторожно вылил на спину немного теплого масла, Алина уже не тряслась от непонятных ощущений.

— Правильно, умница, — сказал принц, плавно массируя плечи Алиты. Его пальцы были сильными и твердыми, но двигались очень нежно, не причиняя боли. — Расслабься и получай удовольствие. А я пока расскажу кое-что.

Алита насторожилась. Некоторое время Рекиген молчал, разминая ее плечи, и это молчание невольно заставляло Алиту нервно думать о том, что же задумал принц. Наконец он произнес:

— Я буду говорить максимально честно. Ты мне нужна не только как прекрасная супруга, к которой я испытываю самые нежные чувства, — Алита вопросительно подняла бровь, и Рекиген сразу же сказал: — Да-да, не сомневайся. Почему красивая молодая женщина, одаренная и умом, и душой, не может нравиться?

— Не знаю, — откликнулась Алита. Ладони принца теперь скользили по ее спине, и в запахе масла было что-то тревожащее — то, от чего в низу живота зашевелился горячий комок медленно растущего возбуждения. «Что тебе не нравится? — поинтересовался внутренний голос. — Ты прекрасно понимала, что с мужем придется спать. Так лучше делать это с удовольствием, чем через силу, не так ли?»

С этим нельзя было не согласиться.

— Не надо года свиданий, чтобы понять, хороший перед тобой человек или нет, — сообщил Рекиген. — Мне это стало ясно, когда ты отказалась продолжать нашу тогдашнюю встречу. Другие дамы и думать не стали бы ни о какой женской природе.

— Когда приглашает принц, любая природа подождет, — промолвила Алита. Пальцы Рекигена, вдумчиво разминавшие ее спину, на мгновение замерли.

— Совершенно верно, — сказал он, продолжая массаж. — Одним словом, я свой выбор сделал. Умная и красивая женщина с четким пониманием того, чего хочет. А мне нужна не просто баба в койке. Мне нужна подруга и сподвижница, с которой я могу быть искренним.

Потянувшись к краю кровати, Рекиген взял большую подушку, расшитую цветами и птицами, и подложил Алите под живот.

— Я могу быть с тобой искренним? — спросил он самым невинным тоном. Несмотря на всю мягкость его голоса, Алита поняла, что в случае отрицательного ответа Рекиген просто задушит ее такой же подушкой.

— Разумеется, можешь, — кивнула Алита и не увидела, а как-то почувствовала, что Рекиген улыбается.

— Вот и хорошо, — сказал принц, и Алита ощутила, как масло для массажа капает на поясницу. — Сейчас все сложилось так, что ты — мечта, которая стала былью. Девушка из простонародья вышла замуж за принца, встретив любовь, которая преодолевает и сословные рамки, и силы зла, — он несколько минут молчал, скользя ладонями по спине Алиты вниз, к бедрам, и назад, к лопаткам и шее. Прикосновения были то легкими, едва уловимыми, то сильными и властными, и Алита, неожиданно для самой себя, изменила позу, разведя ноги чуть шире.

— Зачем это нужно? — спросила она, надеясь, что голос не выдает накрывающего ее желания. Рекиген усмехнулся.

— Нас с тобой должны полюбить все, — сказал он и мягко провел ладонью по внутренней стороне бедра и между ног. Алита вздрогнула, и Рекиген тотчас же убрал руку. — И простонародье, и высший свет. Для новой династии это очень важно.

— Новая династия? — переспросила Алита и не сдержала стона, когда принц снова прошелся ладонью между ее бедер. Тяжелое томление в низу живота становилось все более властным, помутняющим разум. Воздух в комнате стал сухим и горячим, и на какой-то миг Алите показалось, что она задыхается.

— Да, — откликнулся Рекиген. — Посмотри на моих старших братьев. Тупые, алчные, ни о чем не думают и ничего не хотят. А я хочу. И сделаю все, чтобы занять трон.

Он вошел в нее плавным осторожным движением — Алита вспомнила, как одна из девиц мадам Бьотта делала жесты руками, описывая принца, и подумала, что она явно преуменьшила реальность. Сдавленно зашипев от боли, Алита попыталась отстраниться, но Рекиген придержал ее за бедра и произнес:

— У меня есть все, чтобы стать хорошим правителем, — немного помедлив и дав Алите привыкнуть, он начал двигаться: сперва неспешно, потом постепенно увеличивая темп. — Ум, совесть, желание работать, а не паразитировать…

Это было какое-то страшное, темное удовольствие, и Алита растворялась в нем, чувствуя, как раздваивается сознание: одна часть умоляла, чтобы Рекиген остановился, но другая кричала, чтобы он продолжал вбиваться в ее тело уже без недавней нежности, а быстро, грубо и жестко. Кажется, она закричала, вцепившись в сбившиеся простыни и ощущая, как ее захлестывает и сминает горячая волна удовольствия, кажется…

А потом Алита вдруг поняла, что все кончено. Шторм закончился — теперь в комнате царил мягкий золотистый полумрак — светлячки сгрудились в ком возле окна и приглушили сияние, и камин почти погас. Рекиген задумчиво водил пальцем по влажному плечу Алиты, и в его глазах плавали тихие лукавые огоньки. Лежа в объятиях принца и постепенно приходя в себя, Алита подумала, что, возможно, все не настолько страшно и не настолько плохо.

— Значит, новая династия, — проговорила она. — И тебе нужна поддержка всех слоев общества. От крестьян до дворян.

Рекиген усмехнулся и поцеловал ее в висок.

— Умница. Разумеется, есть те, кому я не нравлюсь. Конечно, пришлось потрудиться, но я собрал достаточный компромат, чтобы закрыть им рты.

— В заведении мадам Бьотта ты тоже собирал компромат? — спросила Алита, прислушиваясь к приятно ноющим мышцам. Рекиген легонько стукнул ее указательным пальцем по кончику носа.

— Конечно. Ты удивишься, как много интересных вещей могут рассказать проститутки.

«Не удивлюсь, — подумала Алита. — Удивлюсь, если завтра смогу сидеть».

— Впрочем, — совершенно серьезно произнес Рекиген, и по его тону стало ясно, что для принца крайне важно то, что он собирается сказать, — с этим покончено. Я собираюсь быть для тебя хорошим мужем. Ты не будешь жалеть, что мы вместе.

Его ладонь легла на живот Алиты и медленно двинулась вниз. Рекиген слегка изменил позу, и Алита ощутила бедром полную готовность принца ко второму заходу.

* * *

На деревенской площади бродячие артисты развернули балаганчик и показывали сценку из жизни Глуподырого Пиетро. Актер, изображавший жалкого паяца, пытался признаться в любви грудастой красотке с сиреневыми волосами, но все его амурные притязания закончилось тем, что красотка принялась закидывать его огрызками. Дамочку поддержали ее товарищи под одобрительный смех немногих зевак. Пиетро, как водится, распустил нюни, но так было только веселее. Жалел его только ослик, вечный спутник и единственный друг.

Представление не пользовалось успехом — слишком уж непритязательным был вид артистов, а шутки, которыми они обменивались, были известны всем давным-давно и не могли выдавить даже крошечной улыбки. Однако вскоре из церквушки вышел священник, и дело стало принимать совсем иной оборот.

Местный святой отец был молод и, судя по широченным плечам и сломанному носу, успел поднатореть в кулачном бою в своей мирской жизни. Смерив взглядом собравшихся, он громогласно заявил, что не потерпит такого непотребства перед храмом Господним и незамедлительно отоварит нечестивцев своим пасторским посохом, если они немедля не прекратят свои мерзости. Артисты разразились дружным хохотом, а дамочка с сиреневыми волосами задрала юбку и продемонстрировала священнику все, чем ее наградила природа. Народ смекнул, что сейчас начнется представление поинтереснее того, что было в балагане, и к площади потихоньку стали подтягиваться зеваки.

Святой отец вздохнул, провел по лбу пальцами, прося прощения у Господа, а в следующую минуту уже выдрал дрын из ближайшего забора и ломанулся к балагану с такой скоростью и таким веселым азартом, что немногие зрители сумели увернуться от карающего слуги Божия. Визг, удары, ослиный рев, крики — все слилось в великолепную музыку битвы, и Лефевр, который в это время появился на площади, несколько минут наблюдал, как священник почем зря лупцует артистов, и в итоге одобрительно кивнул. Сражение впечатляло.

Впрочем, досматривать разгром заблудшего стада Лефевр не стал. Утром он приехал в эту деревеньку, оставил вещи в трактире и отправился в лес. Дожди превратили дороги в бездонный грязевой кисель, но Лефевр все-таки умудрился добраться до места назначения и не потерять сапоги. Немного передохнув, он активировал артефакт, который ему предоставил профессор Гундеготт, и вскоре земля под ногами задрожала, выпуская на поверхность маленький сундучок. Когда Лефевр толкнул его носком сапога, сундучок рассыпался, выпустив зеленоватое облако, вонявшее так, что птица, бормотавшая в кустах, поперхнулась. Дождавшись, пока облако рассеется, Лефевр склонился к обломкам и поднял маленький глиняный шарик. Смахнув с него пыль и грязь, он увидел отчетливый отпечаток большого пальца — так, по традиции, художники и ремесленники помечали свои работы. А этот шарик, по легенде, вышел из рук первого мага Сузы, безымянного чудовища, когда-то державшего в страхе всю ойкумену.

Лефевр редко выезжал из столицы, и осенний лес впечатлил его. Золотисто-кровавый, сумрачный, хранящий страшные тайны, он был наполнен звуками и жизнью, несмотря на отвратительную погоду. Но теперь лес потерял одно из своих сокровищ и, когда Лефевр обернулся напоследок в сторону опушки, то увидел, что лес кажется печальным и унылым. Что ж, иногда приходится терять самое дорогое, и с этим ничего не поделаешь.

Сейчас найденный артефакт лежал во внутреннем кармане сюртука, и Лефевр чувствовал его тяжесть, необычную для предмета таких скромных размеров. День постепенно клонился к вечеру, Лефевр вымотался за время поисков и сейчас хотел вымыться и поужинать. Драка на площади заставила его улыбнуться, и он вдруг подумал, что, возможно, все очень скоро изменится к лучшему. Во всяком случае, ему хотелось в это верить.

После того, как он привел себя в порядок в убогой ванной своего гостиничного номера, Лефевр вышел в комнату и, вынув артефакт из кармана, сел на кровать и несколько минут просидел просто так, ни о чем не думая и катая шарик по ладони. Артефакт не откликнулся. Он лежал в его руках, глухой и безмолвный, и, когда Лефевр отправил в него личное заклинание, остался таким же — древним кусочком окаменевшей глины. Артефакт умер, магия покинула его — Лефевр понял это и неожиданно подумал, что сидит возле могилы, заросшей травой и кустарником, и внизу никого нет. Рано или поздно уходит все, и мысли, и чувства, и чары. Остается только пустота, поросшая травой.

Ему стало грустно. Мысленно оживив карту поисков, Лефевр нашел факел, горевший над сундучком с шариком, и загасил его. Что ж, этого следовало ожидать. Не все артефакты лежат под землей в целости и сохранности, и кто знает, сколько раз еще придется столкнуться с таким знобящим разочарованием.

С улицы по-прежнему доносились крики. Лефевр выглянул в окно и увидел, как побитые артисты сгребают жалкие остатки своего разломанного балагана, а священник, опираясь о свой дрын, отдыхает после славного сражения и проповедует собравшимся о том, что в свободную минуту порядочным людям следует почитать богоугодную книгу, навестить друзей или родных, да даже и в кабак заглянуть — все лучше, чем тешить бесов, глядя на мерзопакостные кривляния. Лефевр усмехнулся и подумал, что святой отец прав: в кабак действительно стоит заглянуть, тем более, что на первом этаже гостиницы как раз открыта таверна.

Ужин, поставленный перед Лефевром, был простой, но сытный: жареное мясо с грибами и картофелем. Хозяйка, она же официантка и раздатчица в одном лице, как бы невзначай прижалась к плечу Лефевра пышным бюстом и спросила:

— Может, вина?

— Лучше чаю, — сказал Лефевр и, вытащив из кармана бесполезный шарик, задумчиво прокатил его по столу. Хозяйка разочарованно вздохнула, пожала плечами и ушла за стойку. Не хотите, как хотите, дело ваше. Лефевр проводил ее равнодушным взглядом: дамочка, конечно, обладала выдающимися достоинствами, но, как он уже успел убедиться, это ему никак не могло помочь.

Он не переставал думать об Алите. Со временем это превратилось в какую-то навязчивую идею, и даже приторные ласки красавиц мадам Бьотта не могли ее изгнать. В конце концов, Лефевр плюнул на попытки забыть и забросить, признался самому себе, что любит, имеет полное право любить и страдать, и решил, что надо все-таки заняться делами. Должность директора правового департамента инквизиции освобождалась через месяц, и государь Ахонсо, вручая Лефевру орден святого Горго, сказал прямо, что никого другого на этом месте не видит.

— Через год министр Литто уходит в отставку, — сообщил его величество. — Так что департамент для вас просто маленькая ступень.

Разумеется, это произвело фурор на работе. Все прежние недруги сразу же стали милыми и вежливыми, при встрече кланялись чуть ли не в пояс и так и норовили уверить в своем совершеннейшем почтении. Непосредственные подчиненные Лефевра оказались гораздо честнее и сердечнее: они поздравили шефа с грядущим повышением и попросили не забывать их. Менталист Абриль высказался без обиняков:

— Пришлите нам хорошего начальника, шеф. Мы уж привыкли к хорошему, от уродов голова болеть будет.

Лефевр рассмеялся и сказал, что сделает все возможное. На том и порешили.

Но больше всех его удивил господин Куатто, председатель Центрального банка Сузы, того самого, в котором Лефевры уже несколько веков хранили свои сбережения и драгоценности. Когда он в очередной раз пришел проверить проценты и накопления, председатель на правах старого знакомого семьи завел с ним весьма необычную беседу, поинтересовавшись:

— Милорд, а вы женаты?

— Нет, — спокойно ответил Лефевр, изучая отчет по вкладам гораздо пристальнее, чем обычно: он прекрасно понял, в какую сторону поворачивает беседа. Левая бровь Куатто слегка дрогнула: те, кто был близко знаком с господином председателем, знали, что это означает плохо скрываемую радость.

— Пора бы вам задуматься о семье, — с самой искренней заботой сообщил Куатто. — Обзавестись наследниками. Такое состояние, как ваше, нельзя отдавать в чужие руки.

Лефевр усмехнулся и, фигурально выражаясь, решил подергать Куатто за усы.

— Где же сейчас найдешь хорошую жену, — вздохнул он с самым серьезным видом и перевернул очередную страницу отчета. — Да и некогда мне заниматься поисками, откровенно говоря.

Левая бровь господина председателя дрогнула снова: внутренне Куатто пустился в пляс.

— А зачем заниматься поисками, — сказал он, — когда у старых друзей вашего семейства уже есть превосходный вариант? Моя дочь Этель в этом сезоне в первый раз выходит в свет.

Лефевр одарил господина председателя тонкой понимающей улыбкой и вспомнил Кати Кьежу, свое увлечение из давних времен.

— Берегитесь, господин Куатто, — сказал он. — Ходят слухи, что миледи Этель потрясающая красавица. Вас немедля начнут атаковать охотники за приданым.

Куатто вздохнул. Весь его вид говорил о том, что он крайне рад встретить понимание в столь деликатном вопросе.

— В том и дело, мой друг, в том и дело, — вздохнул он. — Господь создал две сложные работы: чистильщика конюшен и отца девушки на выданье. Отчего бы вам не облегчить мой труд?

Лефевр задумчиво потер щеку, затем закрыл папку с отчетами и сухо поинтересовался:

— И каков размер приданого?

Куато натурально выдохнул с облегчением, расположился в кресле свободнее и назвал такую сумму, что теперь уже у Лефевра дернулась бровь. Он отстраненно подумал, что никакой магии на свете нет: настоящее волшебство творят только чины и деньги. Если через год ты станешь министром, то любой, даже самый заносчивый столп сего мира сочтет за честь подложить под тебя единственное и обожаемое дитя. И теперь никого ничто не смущает: ни двадцать лет разницы в возрасте, ни то, что физиономией будущего зятя можно кошек пугать в темных переулках. Конечно, юная красавица будет биться в истерике, но это ей не поможет.

— Хорошо, — кивнул Лефевр и поднялся. — Я подумаю об этом. Передайте миледи Этель мои самые теплые пожелания.

Куато улыбнулся, машинально прикоснувшись к кончику уха — этот жест господина председателя означал некоторое разочарование. Впрочем, он отлично понимал, что серьезные дела не делаются быстро, и был согласен подождать.

И теперь, сидя в каком-то медвежьем углу на севере Сузы, Лефевр вдруг подумал: а почему бы и нет? Он всю жизнь пытался быть хорошим, но в итоге понял только одно: хорошие люди никогда не живут хорошо. Вот и вся истина.

Мертвый артефакт молча лежал на столе и не мог ни согласиться с Лефевром, ни сказать, что он неправ.

* * *

Государь Ахонсо был прав: дворцовые кумушки невзлюбили Алиту сразу же, стоило ей стать женой принца. Неприятный сюрприз появился через два дня после свадьбы: толченое стекло, насыпанное в домашние туфли Алиты. Рекиген рвал и метал; служанка, приставленная к ее высочеству, была сразу же изгнана без выходного пособия, а остальные обитатели дворца смогли насладиться превосходным скандалом. Разумеется, виноватых не нашли: жены старших принцев смотрели на Рекигена, как на помешанного, и отвечали ему во вполне простонародных выражениях, а супруга наследника престола, весьма дородная дама с очень дурным характером, высказалась очень жестко: порядочные женщины не будут жить под одной крышей с шалавой, которую вытащили неизвестно из какой канавы. Пусть проваливает или получит что-нибудь поинтереснее стекла.

Алита прекрасно слышала их вопли, но не чувствовала ни злости, ни обиды — всего лишь очередное понимание того, что Огюст-Эжен был прав. Вся Суза считает ее девкой из публичного дома. Что ж, придется делать свою работу в практически военно-полевых условиях. Подобрав юбки, Алита наскоро припудрила лицо и, прихрамывая, отправилась в малую библиотеку, где шел скандал. Она понятия не имела, что скажет будущей государыне, но знала, что той мало не покажется.

Малая библиотека сейчас напоминала встревоженный курятник: жены старших принцев переругивались с Рекигеном так эмоционально, что не сразу увидели вошедшую Алиту, и она несколько минут наслаждалась их яркой и выразительной бранью, узнав о себе много нового. Потом она показушно покашляла в кулак и, дождавшись, когда дамы обернутся к ней, отчетливо промолвила:

— Ну что, курочки, в ваш закуток пришла лиса. Мы с вами еще не слишком близко познакомились, поэтому представлюсь еще раз: Алита Росса, баронесса Ковенская. В документах инквизиции — злонамеренная ведьма. Правила будут такие: вы не лезете ко мне, и я не трогаю вас. Эти стекла в туфлях, — она обвела дам тяжелым пристальным взглядом, и одна из высочеств, худенькая ангелоподобная блондинка, сразу же опустила глаза, — я вам на первый раз прощу. Спишем на скудоумие и отсутствие чувства самосохранения. Занимайтесь вышиванием, или чем вы там занимаетесь. Но если что-то похожее повторится, то вы об этом очень сильно пожалеете.

Алита встряхнула правой кистью, и на кончиках пальцев засветились бледно-голубые огоньки. На курятник это произвело самое серьезное впечатление: дамы, которые хотели было дать дерзкой девице соответствующий ответ, практически поперхнулись словами. Алита отдала им поклон, взяла Рекигена под руку и добавила:

— Всего доброго, курочки. Сидите тихо.

Они действительно сидели тихо. На охватившем ее кураже Алита дошла до своих покоев, и уже там с ней случилась самая натуральная истерика. Алита не могла взять в толк, как, каким образом ей удалось говорить настолько резко и нагло, что дамочки, прошедшие такую интриганскую шкуродерню, что ей и не снилось, даже и не пикнули в ответ. Огоньки на пальцах были последней каплей: Алита не осознавала, как они появились и как исчезли. Пришла, перепугала этих дур до икоты, ввернула немножко магии и ушла. Все.

Рекиген, который был потрясен не меньше венценосного курятника, сумел привести супругу в чувство и, когда Алита перестала-таки дрожать, с искренним восторгом произнес:

— Это было великолепно, милая. Как ты это сделала?

— Не знаю, — выдохнула Алита. Сейчас ей хотелось просто сидеть, уткнувшись мокрым от слез лицом в грудь Рекигена, и ни о чем не думать. Ни о том, что она, тихая, скромная и спокойная, вела себя, как действительно злонамеренная ведьма, ни о том, что в груди едва заметно пульсировал комочек темноты, который стал помрачающим разум туманом в тот миг, когда Алита появилась в библиотеке.

— Умница, — одобрительно сказал Рекиген. — Теперь эти клушки будут знать свое место и больше не пикнут. Ноги болят?

— Немного, — ответила Алита, прислушавшись к тупой ноющей боли в порезанной правой ступне. — Они ведь пожалуются мужьям…

— И что? — усмехнулся Рекиген. — Мои братья не вникают в бабские разборки. Тем более, если бабы такие дуры, что устраивают ссору со злонамеренной ведьмой. Кстати, как ты вызвала эти огни?

Алита пожала плечами.

— Понятия не имею. Это как-то… вне меня.

Спустя полчаса к Алите пришел врач — судя по тому, как он обменялся рукопожатием с Рекигеном, они были добрыми друзьями. Впрочем, тщательный осмотр не принес никакой новой информации. Убирая инструменты в маленький саквояж, врач поинтересовался:

— Не беременны?

— Нет, — одновременно ответили Алита и Рекиген. Врач понимающе кивнул и сказал:

— Тогда надо звать дворцового ведуна. Ее высочество разворачивается как ведьма.

Глаза Рекигена энергично сверкнули, словно он услышал именно то, что и ожидал. Алита испуганно села на кровати и спросила:

— Это что такое?

— Ну вы же злонамеренная ведьма, ваше высочество, — ответил врач так просто, словно речь шла о насморке. — И если раньше ваши способности проявлялись только в моменты особого душевного напряжения, были, так сказать, в латентном состоянии, то сейчас они начали активно развиваться. Скоро вы сможете пользоваться ими тогда, когда пожелаете. Господин Гвиноар, ведун его величества, сможет сделать этот процесс относительно безболезненным.

Алите стало еще страшнее, хотя, казалось бы, дальше бояться было уже некуда.

Господин Гвиноар оказался чем-то похожим на Огюста-Эжена: то ли четко осознаваемой внутренней мощью, то ли спокойной доброжелательностью. Появившись на пороге, он бросил короткий взгляд на Алиту и сообщил:

— Ну конечно! Цветок уже расцветает, — он присел рядом с Алитой, взял ее за руку и, начертив пальцем на ладони какой-то иероглиф, доверительно сообщил: — Весь дворец гудит о том, как вы гоняли старших высочеств громами и молниями.

На Алиту внезапно нахлынула такая слабость, что она откинулась на подушки без сил. Комната вздрогнула и медленно поплыла по кругу. На мгновение Алите показалось, что она сейчас задохнется, но это чувство исчезло почти сразу. Стало как-то очень спокойно, и комочек темноты в груди перестал причинять неудобство.

— Не стоило подсыпать мне стекла в туфли, — негромко сказала она и попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Рекиген опустился на край кровати возле супруги и обеспокоенно сообщил:

— У нее были огоньки на пальцах. Такие, бледно-голубые, как на болотах.

Гвиноар удивленно вскинул брови.

— Ваше высочество, вы меня поражаете, — сказал он Алите. — Честно говоря, я впервые вижу, как личное заклинание обретают с такой скоростью…

Его голос становился все тише и тише, пока не уплыл куда-то в сторону и не растаял в осеннем сумраке. Алита вдруг поняла, что теперь в ее мире никого нет, она осталась наедине с собой, и от того, как она себя поведет, зависит ее будущее. Алита не хотела быть ведьмой. Ни злонамеренной, ни обычной. Обладание магией внушало ей тяжелую тревогу — Алита прекрасно понимала, что в этом мире магия для нее лучший друг и помощник, но неприятное предчувствие никуда не уходило. Ладони стало покалывать: в них будто бы медленно собирались лужицы настолько горячей воды, что рука постепенно начинает чувствовать холод. Алита попробовала лечь поудобнее, но не смогла пошевелиться.

«Не волнуйтесь, — услышала она голос Гвиноара в голове. — Не волнуйтесь, это пробивается ваше личное заклинание. Осталось немного».

«Не хочу, — отчетливо подумала Алита. — Не хочу магии, не хочу быть ведьмой. Это зло. А я не злая».

И тогда ее ударило. Алита внезапно с невероятной, пронзительной четкостью осознала, что все-таки стала ведьмой, все-таки изменилась, но в этой перемене не было тьмы. Черный клубок, крутившийся в груди сгустком шипящих змей, вдруг растаял, и это было настолько хорошо и легко, что Алита не выдержала и рассмеялась. Теперь она была сосудом, который наполняло волшебство — доброе, светлое, свободное. В нем не было зла, и у зла теперь не было над ней власти.

«Я должна рассказать Огюсту-Эжену, — вдруг подумала Алита. — Я должна поделиться с ним…»

Сияние, в котором она тонула, стало медленно гаснуть, но Алита знала, что оно всегда будет с ней в ее личном заклинании. И это наконец-то дало ей покой и полную ясность. Да, человек, которого она любила, оказался негодяем и лжецом, но теперь у нее достаточно сил, чтобы двигаться дальше, не оглядываясь на прошлое и не боясь нового предательства. А самое главное — Алита наконец-то смогла сказать себе с предельной искренностью о том, что имеет право любить, и что уже любит.

— Ведьма, да, — произнес Гвиноар: уже наяву, а не в мыслях Алиты. — Причем очень сильная. Но не злонамеренная.

Открывать глаза не хотелось. Алита всем сердцем стремилась хоть немного побыть в угасающем сиянии, таком теплом и ласковом, таком своем… Мир снаружи мог и подождать.

— А так бывает? — с сомнением осведомился Рекиген.

— Иногда случается, — уклончиво ответил Гвиноар. — Редко, но случается.

Алита мысленно прикоснулась к принцу и увидела, что он окутан розовым облаком, в котором расплываются красные нити: разочарование, раздражение и плохо сдерживаемый гнев. Ему нужна была злонамеренная ведьма, и этой ведьмы вдруг не стало. Есть, от чего беситься.

— Милорд Гвиноар, оставьте нас, — негромко попросила Алита, не открывая глаз. На месте дворцового ведуна было непроницаемо черное облако с лохматыми протуберанцами, вырывавшимися из тьмы. По облаку прошла легкая волна возмущения, но Алита повторила с прежней твердостью. — Оставьте. Я должна поговорить с мужем.

Облако качнулось, и Алита скорее поняла, чем услышала ответ:

— Разумеется, ваше высочество.

Когда за ведуном закрылась дверь, а в розовом облаке, окружавшем принца, расплылись еще три алые нити, Алита сказала:

— Ты обижен, Рекиген. Обижен на жизнь, которая тебя обманула. Разочарован в том, что я получила заклинание, но не стала злонамеренной ведьмой. А тебе нужна была именно такая, правда? Потому что новую династию либо обожают, либо боятся. И теперь ты злишься потому, что я не смогу обеспечить страх.

Розовое облако потемнело, налилось кровавым гноем гнева. Алита почувствовала, как Рекиген метнулся к кровати и взял ее за горло: пока просто взял, он и сам не знал, что готов сделать в следующую минуту. А самое главное — он боялся, пусть и не осознавал своего страха до конца.

— Не стоит, — мягко сказала Алита и открыла глаза. Рекиген наткнулся на ее взгляд, и пальцы на шее дрогнули. — Я ведь не отказываюсь тебе помочь.

Она осторожно взяла принца за запястье и медленно отвела его руку от шеи. Рекиген не сопротивлялся: то ли решил посмотреть, что будет дальше, то ли неосознанный страх стал сильнее. Алита ободряюще улыбнулась и промолвила:

— Тебе нужна подруга и соратница? Я ей буду. Тебе нужна иллюзия счастливой семьи? Я ее составлю так, что никто не подкопается. Но вот откручивать головы твоим недругам я не стану, уж извини. Мне это неприятно.

Несколько минут они сидели молча. Алита не убирала руки с запястья Рекигена, словно пыталась сдержать его гнев и страх. В конце концов, принц вздохнул и признался:

— Я не думал, что так получится.

— Я тоже не думала, — сказала Алита с какой-то бесшабашной легкостью. Магия наполняла ее, заставляя чувствовать себя воздушным шариком, готовым взлететь в любую минуту. Магия меняла — сейчас Алита почти не узнавала себя. — Ну ты же умный человек, Рекиген. Если ситуацию нельзя изменить, то с ней можно смириться.

Принц печально усмехнулся.

— Значит, иллюзия счастливой семьи? — сказал он, и Алите вдруг стало жаль его. Это чувство было пронзительным, почти причиняющим боль. Она неожиданно поняла, насколько одиноким был Рекиген, седьмой принц, которым никто никогда не интересовался, не занимался и не принимал всерьез.

— Что тебе важнее? — спросила Алита, ласково погладив его по плечу. — Семья или власть?

Принц усмехнулся. Развел руками.

— Спроси ты меня утром, я бы ответил точно. А сейчас не знаю.

— Знаешь, у меня когда-то была семья, — призналась Алита. — Я думала, что она настоящая. Верила в это. Делала все для того, чтобы мой муж был счастлив, — Рекиген взглянул на нее со странным интересом, и Алита продолжала: — А в итоге оказалось, что все это так… Пыль на ветру.

Она сама удивилась той грусти, которая прозвучала в ее голосе.

— Мы с тобой несчастные люди, — заметил Рекиген. — Каждый в своем смысле, но несчастные.

— Не используй меня вслепую, — попросила Алита. — Я тебе помогу, только игра должна быть честной.

Принц кивнул.

— Разумеется, — ответил он. — Если уж играть, то играть без подводных камней, правда?

Кровавый гной в розовом сиянии медленно таял. Алита вздохнула с облегчением, прекрасно понимая, что это всего лишь временная передышка.

Печаль Рекигена не обманула ее. Теперь Алита отлично видела всю нависшую над ней опасность. Оставалось решить, как выбраться из этого с минимальными потерями.

* * *

Лефевр занял пост директора правового департамента в первый день зимы. Снег выпал несколько дней назад, и столица, которую Лефевр теперь видел из окон своего нового кабинета, стала торжественной и чистой. Вся грязь и мерзость осени были моментально забыты. Снег заставил поверить в то, что жизнь налаживается, и в этой новой жизни уже не будет места ни греху, ни горю.

За этот месяц Лефевр сумел отыскать еще пять артефактов. Четыре были мертвы, пятый оказался настолько слаб, что имел уже исключительно научный интерес, и Лефевр с чистой совестью сдал его на кафедру артефакторики. За месяц он написал Алите семнадцать писем, но так ни одного и не отправил. В этом уже не было смысла. Гуле был прав: шевелиться стоило раньше. Лефевр это прекрасно понимал, но не мог не думать и не мог, устроившись вечером в кабинете, не вынимать из папки очередной лист бумаги… Соня Тимофеева, должно быть, и не вспоминала о нем: у нее было много дел.

Лефевр не упускал из виду ни единого упоминания о ее высочестве — а столичная пресса писала о Алите чуть ли не каждый день. Принцесса действительно была крайне занятым человеком: она занималась благотворительностью, лично курировала открытие сети бесплатных школ с полным пансионом для детей из бедных слоев населения и на средства мужа начала строительство больниц для городской бедноты. В отличие от прочих членов большой королевской фамилии, ее высочество Алита была очень открытой и доброжелательной. Газеты поначалу писали об этом с легким удивлением: ни одна принцесса не стала бы разговаривать с прачкой, с искренним интересом узнавая о нуждах ее детей и оказывая помощь не на словах, а на деле — но удивление вскоре сменилось уважением и любовью. Лефевр отмечал, что авторитет Алиты среди всех слоев столичного общества становится все более и более значительным. Она была молода, хороша собой и очень добра, она всегда готова была прийти на помощь каждому, кто нуждался в ней — читая очередную статью, Лефевр подумал, что в этом и заключался план Рекигена. Стать мужем народной героини, обрести популярность и уважение, а затем…

А затем Алиту убьют — Лефевр вдруг понял это с невероятной, потрясающей ясностью. В качестве невинной жертвы она принесет Рекигену намного больше пользы. Столица — да что там столица, вся страна выйдет на площади, требуя отыскать и казнить виновных, и скорбящий Рекиген их найдет: например, своих старших братьев, которые решили, что принцесса слишком уж активно набирает популярность. Его величеству ничего не останется, кроме как вершить справедливый суд, и Рекиген станет наследником престола. Свет новоявленной мученицы озарит путь к трону, его высочество наверняка пообещает продолжить добрые дела своей жены, но, разумеется, ничего не сделает, а зачем? И постепенно об Алите все забудут.

В кабинет постучали, и секретарь, долговязый молодой человек с удивительно глупым лицом, принес стопку конвертов на подносе.

— Почта, господин директор, — произнес он без выражения и аккуратно положил письма перед Лефевром. Лефевр смерил его изучающим взглядом и подумал, что секретарь наверняка снабжает нужной информацией заинтересованных людей в министерстве. Как недавно рассказал Гуле, будущее назначение Лефевра министром весьма опечалило некоторых высокопоставленных господ. Что ж, Лефевр понимал, на что идет, когда соглашался на должность.

— Идите, — сухо сказал он, и секретарь подался к выходу. Решив вечером поискать в кабинете что-нибудь вроде мелких подслушивающих артефактов, Лефевр принялся разбирать почту. Деловой переписки было много — да, в общем-то, почти все его время занимала работа с официальными бумагами. Впрочем, сегодня среди оранжевых конвертов государственной почты попался и один белый — частное письмо. Лефевр посмотрел на печать — стоящий на задних лапах лев держал копье — и криво усмехнулся. Сегодня вечером открывался бальный сезон, и господин Куатто решил окончательно взять в оборот новоиспеченного директора и будущего министра. Он действовал в лучших традициях деловых кругов: серьезные вещи откладывать нельзя, сейчас слишком многие начнут подбивать клинья к Страховиду. Сломав печать, Лефевр прочел, что бал начнется в восемь вечера, и семья Куатто ждет и надеется, и все такое, и все прочее… Неожиданно ему стало весело, и Лефевр ощутил какой-то бодрый азарт, знакомый по временам охоты на злонамеренных ведьм. Алита все равно потеряна навсегда, судя по дагерротипам в прессе, они с Рекигеном вполне счастливы друг с другом, а он, возможно, просто накручивает себя на пустом месте, так… Так почему нет?

Маленький глиняный шарик с отпечатком пальца, который Лефевр почему-то до сих пор носил в кармане сюртука, разумеется, не дал ему ответа.

Миледи Этель Куатто исполнилось шестнадцать в конце лета. Девушка действительно была хороша собой и со временем обещала развернуться в настоящую красавицу. Тоненькая зеленоглазая блондинка, еще по-детски порывистая в движениях, она была похожа на лань, готовую в любой момент сорваться с места и убежать. Она была подчеркнуто аристократична и нарочито хорошо воспитана, но порой сквозь оковы строгого воспитания пробивалась совершенно детская непосредственность, и тогда миледи улыбалась гораздо шире, чем предписывал этикет, или, забываясь, указывала на что-то пальцем. Ее матушка, госпожа Катин, до сих пор сохранившая идеальную осанку и прекрасный цвет лица, постоянно одергивала дочь, а в ее холодных голубых глазах плясали огоньки того же азарта, что испытывал Лефевр. «Интересно, кто же здесь настоящий охотник?» — подумал он, неторопливо входя в бальный зал, сверкающий золотом, огнями и драгоценностями дам, и делая вид, что не замечает семейства Куатто. Его-то, конечно, увидели сразу, но Лефевр умудрился взять другое направление, и на какое-то время его потеряли из виду. Он прошел по залу, лениво прислушиваясь к разговорам и издали оценивая товар, который господин председатель так желал ему вручить, потом решил, что незачем мучить человека, который заботится о его деньгах, и подошел к семейству Куатто — папенька и маменька вздохнули с облегчением.

В зеленых глазах Этель мелькнул ужас — так зверь в капкане мог смотреть на охотника, поднявшего ружье. Лефевр неприязненно подумал о том, насколько же надо любить деньги и связи: судя по выражению лица, господин председатель готов был сунуть ему дочку прямо сейчас — бери, делай с ней, что хочешь, хоть фарш крути. Ты же одной ногой на верхушке власти, тебе все можно, только нас потом не забудь и не обдели. «Видно будет», — мрачно подумал Лефевр и сказал:

— Искренне рад встрече, миледи Этель.

Не переставая улыбаться, матушка наградила дочку щипком, и Этель шагнула вперед и сделала реверанс.

— Я тоже рада, милорд, — робко промолвила она, изо всех сил стараясь сдержать слезы. Раскланявшись с четой Куатто, Лефевр предложил девушке руку и неторопливо повлек ее в сторону одного из балконов — там, возле высоких окон, можно было спокойно беседовать. Этель шла, как на казнь; Лефевр представил себя ее глазами, и картинка действительно вышла пугающей. Высокий уродливый тип, глава одного из самых жутких ведомств Сузы, который пытает ведьм даже в свободное время — не по работе, а уже для души, и с этим человеком придется жить под одной крышей и ложиться в постель. Лефевр подумал, что будь он на месте Этель — удрал бы так, что с собаками не нашли.

— Ну что, миледи Этель, — сказал Лефевр, когда они вошли на балкон, и Этель почти без чувств опустилась на низенькую банкетку. — Страшно, правда?

Девушка прерывисто вздохнула, сдерживая слезы, и посмотрела на Лефевра с такой мольбой, что ему почти стало стыдно.

— Нет, милорд, — ответила она. — Нет, ни в коем случае.

— Врете, — мягко заметил Лефевр, усаживаясь рядом. Этель бы с удовольствием отодвинулась от него, да некуда. — Ну будет, будет так дрожать, прелестное дитя. Не бойтесь, я не кусаюсь. Ваш батюшка решил, что из нас получится прекрасная семья. Давайте думать, что станем с этим делать.

Этель снова взглянула на него, и за слезами Лефевр увидел легкий проблеск любопытства. Наверняка она не ожидала, что разговор свернет в такую сторону.

— А что мы можем с этим сделать? — спросила она. Лефевр неопределенно пожал плечами.

— Первый вариант — это наша свадьба. Можно хоть завтра, — Этель снова вздрогнула: она явно не ожидала, что Лефевр проявит такую прыть. В конце концов, джентльмены так не спешат. — Скажу сразу: я собираюсь вам изменять. Меня мало интересуют целомудренные девушки. Я их, откровенно говоря, побаиваюсь и не знаю, что с ними делать. К тому же, я люблю другую женщину, и иногда это меня очень сильно мучит.

Этель ахнула. Подобный поворот возмутил ее до глубины души. «Скажи спасибо папе», — язвительно подумал Лефевр и продолжал:

— Вдобавок, у меня тяжелая нервная работа, и в быту я просто невыносим. А самое неприятное — это то, что вы каждое утро будете видеть мою физиономию. И каждую ночь тоже. Супружеский долг никто не отменял.

Этель сидела ни жива, ни мертва. Накручивала на палец золотистый локон, выпавший из прически. На мгновение Лефевру стало жаль ее.

— Спросите меня, какой второй вариант?

— И какой же второй вариант? — девушка шмыгнула носом, вздохнула, и на персиковый шелк платья упала слезинка.

— Батюшка ведь любит вас? Ну вот и скажите ему, что я сумасшедший урод, и вы предпочтете умереть, чем выйти за меня замуж. Он пригрозит выпороть вас, запрет в чулан, даже лишит обеда — стойте на своем. Кстати, соединение двух частей куатонского масла и одной части настойки жеревеги вполне сойдет за отраву. Покажите батюшке пузырек и поднесите к губам. Даю вам слово дворянина, что он оставит вас в покое.

Этель снова шмыгнула носом и посмотрела на Лефевра уже без панического ужаса. Конечно, ему показалось, но вроде бы в ее взгляде появился какой-то практический интерес.

— Правда оставит? — спросила она. Лефевр кивнул.

— Можете мне поверить. Выбирать, конечно, вам. Но я буду вам крайне признателен, если вы предпочтете второй вариант.

Некоторое время Этель молчала, а потом неожиданно поинтересовалась:

— А та, другая женщина… Она вас тоже любит?

В зале грянула музыка — наконец-то начались танцы. Влюбленные кавалеры сейчас кружат по паркету своих дам, господа постарше и посолиднее устраиваются за карточными столами, а Лефевр больше всего хотел отправиться домой.

— Нет, она меня не любит, — ответил он и к удивлению своему услышал искреннюю горечь в голосе. Этель сочувственно вздохнула и сказала:

— Это прямо как в романе…

Лефевр ухмыльнулся. Конечно, о чем еще думать юной дурочке? Только о романах. Лучше уж о книжных героях, чем о том, что родители продают тебя тому, кому считают нужным, а ты и сопротивляться не можешь. Впрочем, миледи Этель читала не только романы, потому что вдруг спросила:

— А этот ожог у вас от артефакта?

В голосе девушки звучало чистое детское любопытство. Лефевр задумчиво посмотрел на свою покалеченную руку и ответил:

— Да, верно. Разбираетесь в артефактах?

— Немного, — смущенно призналась Эстель и осторожно прикоснулась к изуродованной коже на запястье Лефевра. — Ползучий ударил, да? Я читала о них в книгах.

— Поразительно, — сказал Лефевр. — Вам не положено читать такие книги.

Этель вздохнула и отвела руку.

— Да, вы правы. Я хотела… хочу стать врачом. Но батюшка не разрешает. Говорит, что леди не должны работать…

Господин председатель был прав: ни одна женщина из благородной семьи не работала ни дня в жизни, занимаясь, в основном, своими платьями, обустройством букетов в вазах своего роскошного дома и вынашиванием и рождением детей. Большего от нее не требовалось, и, разумеется, желание дочери стать врачом поразило Куатто до глубины души. Как отец он был совершенно прав: выдать замуж и выбить глупые мысли из головы.

— И каким же врачом? — осведомился Лефевр. Этель посмотрела на него с искренним изумлением: наверняка никто прежде не задавал ей таких вопросов.

— Женским, — коротко ответила она. — Ну понимаете… врач-мужчина… — Этель замялась с совершенно очаровательным видом, а потом выпалила: — Когда я болела, то показывала доктору на кукле, где у меня болит. А если бы я стала врачом, то могла бы осмотреть леди, как следует, и это бы не было неприлично… — голос девушки упал до шепота, и она смущенно сжала кисточку на поясе, понимая, что говорит совсем уже немыслимые вещи. Лефевр подумал, что она сейчас расплачется.

Ему вдруг очень понравилась эта худенькая девочка — было в ней, такой милой и наивной, нечто важное, то, что делало миледи Этель особенной. Для своей семьи она была всего лишь разменной монетой, способом обстряпывать дела. Не задастся с Лефевром — господин председатель найдет, кому ее подсунуть. И наверняка этот кто-то не будет спрашивать, почему Этель хочет стать врачом.

— Я предложу вам третий вариант, — вдруг сказал он, то ли пожалев Этель, то ли решив уязвить ее папашу посильнее. — Выходите за меня замуж. Ваши родители будут счастливы до безумия. А я на правах супруга разрешу вам учиться врачебному делу, раз оно вам настолько по душе.

Этель посмотрела на Лефевра с ужасом и надеждой, словно не знала, что делать: то ли расплакаться, то ли броситься ему на шею. В конце концов, девушка порывисто обняла его — конечно, это было совершенно немыслимо, так падать на грудь почти незнакомому мужчине, но Лефевр подумал, что иногда полезно немного пошатнуть устои. Тем более, если мечта вот-вот осуществится.

— Согласны, миледи? — спросил он, мельком вспомнив старую истину, что есть добро, есть зло, а есть и выгода, и ради этой выгоды можно потерпеть и старого урода в постели.

— Согласна, — прошептала Этель и благодарно сжала его руку.

— Тогда пойдемте. Отдам вас родителям, чтобы начинали подготовку к свадьбе. И кстати, Этель, — он сделал паузу, пропуская девушку к выходу с балкона, — не бойтесь. Я не такой страшный, каким хочу казаться. Вы привыкнете.

Этель посмотрела на него так, словно перед ней предстал наяву один из героев любимого романа. Лефевр понимающе вздохнул и повел ее к родителям.

Расставшись с семейством Куатто — матушка едва не лишилась чувств от счастья, а господин председатель даже улыбнулся, что для знавших его было верной приметой невероятной радости — Лефевр покинул бальный зал и неспешно пошел по лестнице вниз. На улице шел легкий снежок, и он решил не брать экипаж, а прогуляться пешком и все обдумать.

Лефевр почувствовал ведьму между вторым и третьим этажом и ощутил, как по загривку прошла ледяная волна, а волосы на голове шевельнулись в предвкушении охоты. Ведьма была матерой и очень необычной — Лефевр не мог сказать вот так сразу, в чем заключается эта необычность, но было ясно, что впереди идет очень заковыристое отродье. Это было как в старые времена, когда Лефевр только начинал работу в инквизиции, отлавливая ведьм, и это было хорошо: он любил свою работу, любил охоту, и у этой ведьмы не было шансов.

Он достиг ее одним молниеносным движением, практически прорвав собой пространство: ведьма и пискнуть не успела, а Лефевр уже заломил ей руку, прижал к перилам и приставил к рыжему затылку маленькую табельную пистоль. Ведьма была одета очень дорого и модно — в тонкое нежно-зеленое платье и легкую шубку поверх, от ее длинной белой шеи пахло какими-то едва уловимыми духами, а на изящном запястье, которое Лефевр стиснул чуть ли не до хруста, позвякивали браслеты — но он видел лишь темное облако с запахом крови. Золотистой метки регистрации в нем и в помине не было.

— Инквизиция Сузы, — процедил Лефевр, чувствуя почти забытое возбуждение от поимки опасной хищницы. — Только дернись, тварь.

— Не стреляйте, — умоляюще прошептала ведьма. Лефевр ловил терпкий запах ее страха, и этот запах опьянял похлеще самых крепких вин. — Господа ради, не стреляйте, я не делала ничего плохого…

Лефевр слегка ослабил хватку и поставил ведьму прямо. Тонкий каблучок подломился, и она едва не упала на ступени.

— Вниз, — приказал Лефевр и подтолкнул ведьму коленом. Сильная колдунья без лицензии, надо же… Пожалуй, стоит устроить взбучку своему прежнему отделу, чтоб мух не ловили, а занимались делом.

— Не стреляйте, — повторила ведьма, медленно спускаясь по лестнице. — Прошу вас…

Она снова покачнулась — подвел сломанный каблук — и Лефевр подхватил ее под руку. Ведьма вздрогнула всем телом, разворачиваясь в его сторону, и тогда Лефевр увидел ее лицо: бледное, искаженное ужасом.