Глава 7

День казни выдался солнечным и ярким. Мир вокруг был больше похож на раннее лето, чем на уверенно вступающую в свои права осень. Неторопливо шагая по запруженным народом улицам, Эльза думала о том, что меньше всего хочет смотреть на казнь и работу Габриэля. Впрочем, остальные жители столицы придерживались другого мнения. Зрелище, которое должно было развернуться через час на центральной площади, казалось желанным и будоражащим нервы. На каждом углу продавались сувениры, посвященные казни преступников, и Эльза поймала обрывок разговора двух совсем юных девушек:

— Клочок кожи казнимого обладает магической силой, — со знанием дела говорила одна из них. — Мама дала мне серебряную полукруну, я куплю. Если хранить в кошельке, то деньги не переведутся.

Некоторое время Эльза была вынуждена идти за этими девушками — чем ближе к площади, тем теснее становилось.

— Как же он мне нравится! — каким-то экзальтированным тоном сказала вторая девушка.

— Кто?

— Королевский палач, конечно, — девушка посмотрела на подругу, как на полную дурочку. — Такой решительный, такой сильный… Настоящий мужчина! А как он поступил с тем гулякой? Отец прочитал статью и зааплодировал.

На ближайшем перекрестке толпа унесла девиц в сторону, и Эльза невольно вздохнула с облегчением.

Суд был очень быстрым и безжалостным. Троих организаторов взрыва приговорили к смертной казни, остальных членов подполья — к ссылке, и Эльза с невольной благодарностью думала о Габриэле, который легким движением руки сделал Бена человеком короля. Будь иначе, Бен сейчас бы трясся в тюремном вагоне, ехал бы на Крайний север, где никогда не тает снег, а духи зимы обретают обличье медведей.

— Миледи, купите открытку на память!

— А вот орехи в меду, кому орехи в меду!

День казни стал праздником — Эльзе казалось, что не ко времени наступила Пасха. Люди выглядели счастливыми, вынесенный приговор устроил всех. Эльза шла к площади и не знала, о чем думает. Мысли кружились в голове, словно снежинки в метели, и она никак не могла сосредоточиться на чем-то одном.

Площадь уже была запружена народом, и помощники палача готовили все необходимое для казни. «Неужели все эти люди действительно хотят увидеть, как с кого-то будут снимать кожу?» — подумала Эльза и сама ответила на свой вопрос: да, хотят. И это было правильно. Те, кого через час приведут на этот помост, не орехи крали — они с отменным равнодушием взорвали поезд, полный людей.

Они заслужили то, что с ними произойдет.

Поднявшись на цыпочки и заслонив глаза ладонью от слепящего солнца, Эльза увидела Габриэля: он стоял на помосте и скрупулезно изучал инструменты в пасти огромного ящика. Вот какой-то толстый господин, пыхтя и тяжело дыша, поднялся на помост и начал о чем-то говорить с королевским палачом, то и дело вытирая потный лоб скомканным носовым платком. Габриэль слушал, понимающе кивал, и в итоге толстяк с крайне довольным видом начал спускаться по лесенке.

На то, чтоб добраться до помоста, у Эльзы ушла четверть часа. От свежеструганных досок остро пахло смолой, но Эльзе чудилось, что сквозь этот легкий холодный запах пробивается аромат нарциссов. Габриэля тут не было — сюда пришла Смерть и встала рядом со своим Привратником, взяв его за руки.

— Габриэль! — окликнула Эльза королевского палача. Габриэль оторвался от своего ящика и, увидев Эльзу, изменился в лице. Быстро спустившись по ступенькам, он подхватил Эльзу за руку и нырнул в узкую дверь, ведущую куда-то под помост.

Почему-то здесь было тихо. Очень тихо, несмотря на то, что совсем рядом бесновалась толпа, предвкушающая невероятное зрелище.

— Тебе не следовало приходить, — мягко сказал Габриэль, осторожно поглаживая Эльзу по щеке. — Это страшно.

Сейчас, когда он стоял вплотную, Эльза видела его глаза — темные, погруженные куда-то в себя. Может быть, Габриэль смотрел на Эльзу и видел Смерть.

— Я пришла для тебя, — откликнулась Эльза и сжала его руку. — Помнишь, ты говорил, что тебе надо, чтоб кто-то был рядом. Вот я и пришла.

— Я рад, — откликнулся Габриэль. — Но все-таки ты не должна на это смотреть. Поезжай домой, я приеду часам к шести…

— Я буду здесь, — твердо сказала Эльза, — но смотреть не стану. Встану так, чтоб ничего не видеть… и ты будешь знать, что не один.

Для того, чтоб поцеловать его, ей снова пришлось встать на цыпочки…

Приговоренных привезли через полчаса. Стоя возле помоста, Эльза видела, как расступается толпа, пропуская телегу с людьми. Глядя в белые лица осужденных, Эльза не могла сказать, какого возраста и пола эти люди в белых балахонах — настолько они были изувечены каким-то запредельным ужасом. Эльза не знала, что пугает их больше: смерть, или то, насколько она будет мучительной.

«Они не думали о людях в поезде», — сказала себе Эльза. Но ее все равно охватило незнакомым чувством, похожим на страх и бывшим сильнее любого страха. Солдаты, сопровождавшие осужденных, втащили троицу на эшафот — они проходили мимо Эльзы, и она наконец-то смогла их рассмотреть. Три тени, смотревшие в лицо смерти, когда-то были красивыми, сильными мужчинами, которые считали, что цель оправдывает средства. Эльза пробовала найти в себе что-то, похожее на ненависть — и не могла. Зато все остальные собравшиеся на площади бесновались и кричали, в осужденных летели комья грязи и сора, и кто-то совсем рядом с Эльзой хрипло проорал:

— Вытащи из них требуху, барин!

В ящике для инструментов хищно сверкнул металл. Осужденных закрепили на специально подготовленных для казни устройствах, позволявших видеть процесс снятия кожи во всех деталях, и Габриэль, скинув на руки помощника свой пиджак, стал аккуратно заворачивать рукава белоснежной рубашки. Он скользнул взглядом по толпе на площади, и Эльзе показалось, что он ищет ее лицо.

— Я здесь, — прошептала она, прекрасно понимая, что Габриэль ее не услышит. — Я здесь, Габриэль.

— Именем закона! — глашатай развернул лист бумаги, украшенный полудюжиной печатей. — Его величество Георг, Божией милостью и волей король и владыка, приговаривает сих троих, Анхеля ауф Гиттера, Макса ауф Тодта и Виктора ауф Морана, к смертной казни…

В ушах зашумело. Эльза опустила глаза. В памяти мелькнул тот день, когда они с Габриэлем кормили оленей в парке. Неужели в одном мире могут существовать жестокие мерзавцы, людская боль и слезы — и олени, любовь, тепло, нежность? Неужели они могут быть в одном человеке?

Глашатай спустился с эшафота, и Габриэль с совершенно невозмутимым выражением лица прошел к стойке с мечами. Их выставили здесь не для того, чтоб рубить головы осужденным — они заслужили более страшную участь, и дюжина тяжелых мечей была лишь демонстрацией возможностей палача. И, когда Габриэль бесшумно снял со стойки черный двуручный меч, люди на площади дружно ахнули.

Эльза чуть ли не до крови закусила костяшку указательного пальца, чтоб не закричать. Помощники палача сразу поняли, куда дует ветер, и сделали шаг в сторону Габриэля, но тот с какой-то беспечной легкостью крутанул меч в руке, и помощники отступили, разумно предпочитая не связываться.

Габриэль каким-то плавным, скользящим шагом двинулся к первому осужденному. Тот из помощников, который был поумнее прочих, выхватил из-под столика с инструментами большую корзину.

Эльза зажмурилась. Площадь затопило тишиной, и в этой тишине отчетливо прозвучал короткий вскрик осужденного, а затем — тонкий свист меча. Что-то хрупнуло, а затем с глухим стуком упало на помост.

Эльза открыла глаза и увидела, что Габриэль стоит на помосте с мечом в правой руке и с отрубленной головой в левой. Толпу накрыло ликующими воплями, люди рядом с Эльзой кричали и радовались. Пусть осужденный был казнен не так, как планировалось — но он был казнен.

Голова полетела в расторопно подставленную корзину. Лицо Габриэля было спокойным и равнодушным, словно он рубил капусту, а не головы. Он безразличным взглядом посмотрел на людей на площади и шагнул к следующему осужденному.

Через четверть часа все было закончено. Габриэль вернул меч на стойку, спокойно спустился с эшафота — когда солдаты, сопровождавшие осужденных, подошли к нему и взяли в круг, он лишь кивнул и двинулся с ними к дворцу.

* * *

В родстве с королем есть свои преимущества.

Например, если вас арестуют за неподчинение его величеству, то вы будете сидеть не в каземате, а в собственных покоях. Конечно, у дверей поставят караул с приказанием стрелять на поражение при малейшем сопротивлении, но это уже мелочи. Вы можете переписываться с друзьями, принимать гостей и питаться не тюремной баландой, а своей привычной едой.

Чем не рай?

Габриэль никогда не слышал, чтоб король так кричал. Его величество утратил все внутреннее спокойствие и самообладание, он орал так, что любой портовый грузчик умер бы от зависти, и в итоге отходил строптивого племянника тростью. Габриэль не сопротивлялся: упал после третьего удара, подтянул колени к животу, свернувшись в позу эмбриона, и стал вспоминать оленей, пытаясь закрыть голову.

Почему-то от этого становилось легче.

Потом, когда король относительно успокоился, а лейб-медик привел Габриэля в чувство, последовал естественный вопрос:

— И какого дьявола ты так поступил?

Габриэль хотел было пожать плечами и не отвечать, но в итоге все-таки ответил:

— Их надо было казнить. Я казнил.

Его величество вынул из кармана платок и провел по вспотевшему лбу.

— Ты совсем ума лишился, — предположил он и, охнув, сокрушенно покачал головой. — Бунт королевского палача, надо же. Что с тобой делать?

Габриэль только руками развел.

— Найти нового Привратника Смерти? — предположил он. — Чтоб он меня казнил? У нас и без того казнят за всякий вздор, ну и меня уж заодно приберут…

Брови короля взлетели вверх от удивления. Он поднялся с кресла, подошел и положил тяжелую ладонь на голову Габриэля.

— Бредишь, — твердо сказал король и вздохнул: — Господи, только помешанного палача нам тут недоставало…

Габриэль вдруг подумал, что это шанс. Безумцы имеют редкую привилегию говорить правду.

— Дядя, ну это ведь и правда безумие, — произнес он. — Мы живем в век дирижаблей и поездов, в эпоху торжества науки и нового человека. А я снял голову с Альмы за то, что она изменила мужу. И должен был освежевать тех троих, как свиней.

Государь презрительно фыркнул.

— Они и были свиньи. Забыл, за что их осудили?

Габриэль помнил. В памяти мелькнуло лицо бедной Ивис, которая могла бы сейчас ехать на каторгу.

— Я ведь не предлагаю их отпустить, — мягко заметил он. — Пусть будет казнь, если человек виновен. Но снимать с людей кожу — это бесчеловечно, мы тогда становимся ничем не лучше убийц. Жестокость ради жестокости неугодна Господу, если изволите.

Король действительно смотрел на Габриэля, как на помешанного.

— Очень странно слышать это именно от тебя, — произнес он. Габриэль улыбнулся и ответил:

— Просто я разбираюсь в этом лучше всех, ваше величество.

И теперь он сидел в своих покоях, пил крепкий кофе и думал, кто отважится появиться здесь первым. Вечером, оставшись в одиночестве, Габриэль первым делом отправил записку к Эльзе: жив, здоров, под домашним арестом, ни о чем не волнуйся. Когда он уже погасил свет и лег в кровать, прибежал письмоноша с ответом, написанным на листке из девичьего блокнота беглым легким почерком:

«Габриэль, я верю, что все будет хорошо. Ты поступил очень правильно. Ничего не бойся. Я буду за тебя молиться, я тебя люблю. Приеду утром, надеюсь, меня пропустят».

Это признание настолько задело Габриэля, скользнув по самым глубинным струнам его души, что он не сомкнул глаз до рассвета.

Но первым гостем оказалась не Эльза, а Беньямин ауф Перес — он пришел как раз тогда, когда прислуга накрыла на стол, и сонный Габриэль налил себе первую чашку кофе. Молодой ауф Перес выглядел невероятно решительным — словно полководец, готовый отправить своих солдат в смертельную битву и победить любой, даже самой страшной ценой.

— Не ожидал вас увидеть, — признался Габриэль. Ему вдруг подумалось, что одного движения вот этого серебряного ножа, лежащего возле масленки, хватит, чтоб отправить незваного гостя на тот свет. Вот только Эльза никогда этого не простит. И ее признание останется лишь словами на бумаге.

Это его остановило.

— Я пришел к Вере, — признался Бен. Габриэль указал на кресло за столом, и незваный гость уселся.

— Веры здесь нет, как видите, — улыбнулся Габриэль и придвинул к Бену чашку кофе. — Ее покои в шестом крыле, рядом с ее высочеством Августой. Чем я могу вам помочь?

Он видел, что его доброжелательное спокойствие и любезность выводят Бена из себя. Похоже, пламенный революционер был готов к дуэли или драке — но не к разговору джентльменов.

— Я понял, каков ваш план, — сухо сообщил Бен. — Магда добавила детали… и могу сказать, что вы очень хитрый сукин сын.

Габриэль равнодушно подумал, что это ругательство можно воспринимать как комплимент.

— И в чем же мой план? — поинтересовался он, мельком подумав о красавице Магде, которая прячет идеальное лицо под фарфоровой скорлупой.

— Знаете, я недавно читал книгу о душевнобольных особого рода. О психопатах, — сообщил Бен, не притронувшись к кофе. Должно быть, подозревал, что Габриэль каким-то образом успел добавить в чашку яд. — И меня заинтересовало то, что в жизни и любви они действуют по определенной модели. Есть схема.

Габриэль понимающе кивнул.

— Да, об этом говорят криминалисты, — согласился он. — Преступники с душевными расстройствами придерживаются плана. Но как вы приложили эту схему ко мне и Эльзе?

Бен усмехнулся.

— Начнем с того, что вы обаятельны и богаты, — сказал он. — Вы таинственны. Разумеется, молодая и неопытная девушка почувствовала влечение — сильные мужчины всегда влекут. Но ваша жестокость ее отталкивала — и продолжает отталкивать. Эльзе страшно, и вы это видели, но шантажом заставили ее стать вашей любовницей. Вы понимали, что она никогда не отдаст человека на верную смерть. Ну а чтоб она не сопротивлялась, вы подсадили ее на крючок.

В груди почему-то стало холодно. Очень холодно. Габриэль с трудом сохранил невозмутимое выражение лица — зато Бен был возбужден. «Кто дергается — тот проиграл», кажется, так говаривал прежний Привратник Смерти.

— И что за крючок?

— Вы отпустили ее, — произнес Бен. — Вы дали ей все основания считать, что она свободна в своем выборе. Отпустили и принялись себя убивать — настолько нарочито и пугающе, что ваша тетушка отправилась к Эльзе. Вы бы, конечно, не покончили с собой, но все плохо, и вас надо спасать… а юные девушки очень любят спасать несчастных и заблудших. В той книге, которую я читал, эту часть схемы называли «Жена ссыльного». Посмотри, Эльза, до чего он дошел без тебя. Он один не сможет. Да еще и королева просит костоправшу — как тут сопротивляться? Так вы загнали крюк ей под ребро, теперь она уже не спрыгнет. Никуда не денется. Знаете, почему?

Лед охватывал Габриэля все крепче. На миг ему показалось, что он теряет способность дышать, и воздух вязнет в легких. Бен оказался умницей, он был удивительно прав.

— Не знаю, — откликнулся Габриэль. — Почему?

— Потому что у нее есть стыд и совесть. И она никогда не оставит того, кто нуждается в ней, — с горечью сказал Бен. — Теперь она ваша и никуда не денется. А вы еще и сахарку добавили, были с ней невероятно милым, пусть и скучали при этом. Просто ради того, чтоб Эльза думала, будто имеет для вас какое-то значение. Будто ее мнение что-то значит. Но все это лишь выгодная вам иллюзия, — Бен сделал паузу и сказал: — И думаю я только об одном… есть ли совесть у вас, господин ауф Вилберн?

Габриэль криво усмехнулся. Все его самообладание исчезло.

— Полагаю, вы прекрасно знаете ответ, господин ауф Перес, — произнес он, небрежно крутя в пальцах нож для масла.

— Я думал, что знаю. Но вчера вы самовольно изменили ход казни, и я начал думать, что во многом заблуждаюсь по вашему поводу. Возможно, вы не равнодушный и холодный убийца. Возможно, вы еще можете стать человеком.

Бен начал раздражать, как нудная зубная боль. Что бы ему не волочиться за Верой? Габриэль с удовольствием принял бы участие в счастливом устройстве их брака…

— Что вам нужно, господин ауф Перес? — устало спросил Габриэль, понимая, что проигрывает, и не имея сил все исправить.

— Оставьте Эльзу, — твердо сказал Бен. — Оставьте ее, дайте ей жить нормальной жизнью, а не балансировать на лезвии.

— Я ее люблю. А она меня.

— Это не любовь, — с прежней твердостью вымолвил Бен. — Это насилие. Вы скоро наиграетесь и выбросите ее вон. Где ваши жены, Габриэль?

Габриэль откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза. Интересно, как много Магда рассказала брату? И зачем? Неужели хочет, чтоб Бен тоже лежал под нарциссами? Это ведь совсем несложно устроить, причем сделать все так, что Габриэля никто не заподозрит.

И Эльза ничего не узнает.

— Уходите, Бен, — усмехнулся Габриэль. — Если бы Эльза хотела быть с вами, то она уже давно была бы. Я не держу ее.

Бен неприятно ухмыльнулся — так, словно видел Габриэля насквозь.

— Конечно. Шантаж смертью друга — это и есть «не держу». Вы прекрасно меняете тему, господин ауф Вилберн. Но Эльзе нужен человек, а не палач и манипулятор.

Габриэль сжал нож настолько сильно, что витая рукоятка вмялась в ладонь чуть не до крови.

— Всего доброго, — сказал он, собрав все силы, чтоб его голос прозвучал максимально вежливо и деликатно.

И Бен ушел, не подозревая, насколько близко был к собственной смерти. Некоторое время Габриэль задумчиво сидел за столом, представляя отрубленную голову Бена в корзине, а затем произнес:

— Человек… Интересно, как это можно устроить.

* * *

Магда пришла ровно в шесть вечера.

Глядя на гостью, которую охрана впустила в его покои, Габриэль думал о том, насколько легко женщина может изменить свою внешность. Маска была снята, седые волосы убраны под золотистый тюрбан, и девушка, севшая в одно из кресел, теперь ничем не напоминала пророчицу и целительницу, известную по всей стране. Сейчас, когда Магда была рядом, Габриэль понимал, что его замысел вполне может увенчаться успехом.

Эльза появилась ровно в полдень — ничего не говоря, она просто обняла Габриэля и уткнулась лицом в его плечо. Габриэль растерянно обнял ее и подумал, что Бен, возможно, прав. Возможно, Габриэль действительно безумен — каким ему еще быть при его работе? — но даже в безумии он не причинит Эльзе вреда. Это было самым главным.

— Ты человек, — услышал он негромкий, едва различимый шепот. — Ты не Привратник Смерти, ты человек…

Габриэль отстранил Эльзу от себя и, глядя в покрасневшее заплаканное лицо, ответил:

— Все хорошо, Эльза. Все хорошо. Король сейчас успокоится, и все разрешится.

Потом они сели рядом на диване, и Эльза призналась:

— Я очень испугалась, когда тебя увели. Я думала, что больше тебя не увижу.

Габриэль ободряюще улыбнулся. Снова обнял ее за плечи. Если то тепло, которое сейчас наполняло их, не было любовью, то что такое тогда любовь? Какая она тогда? И есть ли вообще?

— Я понимал, на что иду, — сказал Габриэль. Он старался держаться бодрее и уверенней, чтоб Эльза убедилась, что все в относительном порядке и перестала переживать. — Они заслужили смерть, и они ее получили.

— Ты все сделал правильно, — сказала Эльза, сжав его руку. — Ты меняешься, Габриэль. Раньше я видела в тебе… — она замялась, пытаясь правильно подобрать слова. — Просто механизм, который делает свою работу и не думает о ней. Но теперь ты другой.

Габриэлю вдруг захотелось рассказать ей об Ивис — но он не стал. Эльза могла бы подумать, что он хвалится и набивает себе цену, а Бен непременно решил бы, что Габриэль манипулирует девушкой в своих целях.

Впрочем, какое ему дело до того, что о нем подумает Бен? Молодой ауф Перес просто зацепил его, умудрившись задеть по больному — но это пройдет. Это обязательно пройдет, король перекипит и сменит гнев на милость, и тогда он сможет окончательно определить свою судьбу с Эльзой.

— Это ты сделала меня таким, — признался Габриэль, и это действительно было так…

И теперь, сидя напротив Магды, Габриэль чувствовал, что его жизнь действительно готова измениться — как в тот день, когда он попал в Прорыв. Тогда он утратил все, что у него было, и сейчас понимал, что тоже стоит на пороге потерь.

— Мне всегда было интересно, — задумчиво произнес Габриэль, — как именно попадание в Прорыв меняет человека так, что он становится Привратником Смерти. Мой наставник мало говорил об этом, а других Привратников, кроме тебя, я не знаю.

Магда лениво крутила пустой мундштук в тонких, унизанных перстнями пальцах.

— Мы как бы делимся на два мира, — ответила она. — И наша суть зависит от того, в какую именно часть мира духов мы попадаем. Сам видишь, хорошего там мало. Я единственный Привратник, который не стал машиной для убийств.

Габриэль невольно поежился. Марта видела его насквозь и не держала язык за зубами, рассказав брату всю чужую подноготную. Интересно, доложила ли она Бену о том, как Габриэль поступил с Ивис?

Ему хотелось рассердиться — но Габриэль чувствовал только ленивое спокойствие и желание разобраться с тем планом, который пришел ему в голову.

— Нужно понять, как оттуда окончательно вернуться, — сказал он. — Я считаю, что это принципиально решаемая задача, и… — Габриэль сделал паузу и твердо закончил фразу: — Я хочу, чтоб ты помогла мне. Конечно, ты поддерживаешь брата, но поверь: все, что я намереваюсь сделать, я сделаю ради счастья Эльзы.

Магда пристально посмотрела на него, и Габриэль ощутил этот взгляд как прикосновение к лицу мягких, но очень сильных пальцев. Магда беззастенчиво рылась в его голове, по ее губам скользила какая-то непонятная, отстраненная улыбка, и Габриэль не сопротивлялся. Он понимал, что сейчас, в эту минуту, надо быть максимально открытым. От этого зависит будущее.

— Мой брат глубоко несчастный человек, — призналась Магда, и наваждение исчезло. Габриэль вздохнул с облегчением: он снова был собой, и его разум был свободен от чужого влияния. Несчастья Бена ауф Переса были ему глубоко безразличны, но Габриэль все-таки придал лицу внимательное и серьезное выражение.

— В чем же его несчастье? — спросил он, стараясь избегать язвительности. — В том, что девушка его не любит?

Магда печально усмехнулась.

— Жизнь рядом с Привратником Смерти налагает на людей особый отпечаток, — сказала она. — Даже если Привратник никого не казнит. Как тебя учили убивать, Габриэль?

Он пожал плечами. В памяти мелькнул старый двор, открытая клетка с толстыми кроликами и стойка с мечами.

— Как всех рыцарей в прежние времена, — ответил Габриэль. — На животных. Я прекрасно забиваю кроликов, овец и свиней. Если ты уверена, что хочешь об этом послушать…

Магда неопределенно пожала плечами.

— Я тоже умею забивать кроликов. Какое-то время мы жили с Беном в деревне, там невольно получишь самые разные навыки.

Почему-то Габриэль совершенно этому не удивился.

— Как ты думаешь, что случится, если Привратник Смерти попадет в очередной Прорыв? — спросил он.

А вот тут Магда побледнела. Ее лицо окаменело — наконец-то гостья стала испытывать настоящие чувства. Страх преобладал.

— Мы можем только проверить это опытным путем, — сказала она. — Я боюсь предполагать… но вряд ли ты выживешь, Габриэль.

Почему-то мысль о возможной смерти оставила Габриэля равнодушным.

— Меня это не пугает, — ответил он. — Давай подумаем, как мы сможем вызвать Прорыв.

* * *

Габриэль появился через неделю.

Эльза открыла глаза ранним утром и увидела, что он сидит на краю ее кровати, и его лицо выглядит мечтательным и добрым. На какой-то миг ей почудилось, что это совсем другой человек. Привратник Смерти не может выглядеть настолько светло, почти невинно. Но потом Эльза поняла, что это и в самом деле Габриэль: она заметила в нем далекий отблеск этого света еще в Пуще, где они кормили оленей.

Он действительно смог измениться. Только Бог знал, скольких сил ему это стоило.

— Ты мне снишься, — промолвила Эльза. Габриэль протянул руку и легонько погладил ее по щеке.

— Нет, — ответил он. — Его величество решил, что меня бесполезно держать под замком.

Король не был глупцом — пусть он был жесток, как и полагается венценосцу, но Эльза чувствовала, что государь понимает определенную правоту Габриэля. Не всякая жестокость хороша, и если это заявил королевский палач, то и всем остальным есть, о чем задуматься.

Эльза выскользнула из-под одеяла, обняла Габриэля, и несколько минут они провели молча, наслаждаясь теплом друг друга. От Привратника Смерти пахло осенним ветром и ночным дождем, и Эльза подумала, что он, должно быть, вышел из дворца и шел сюда пешком, иногда останавливаясь и запрокидывая голову к фонарям, чтоб взглянуть в низкое хмурое небо.

А потом Эльза и сама не поняла, как начала расстегивать его рубашку…

Потом они лежали под одеялом, Габриэль задумчиво накручивал локон Эльзы на палец, и она призналась:

— Я сейчас вспомнила ту ночь… перед моим побегом.

На мгновение Габриэль замер, и Эльза почувствовала, что ему неприятно вспоминать об этом. Что прошлое причиняет ему боль.

— Как будто со мной тогда был другой человек, — продолжала Эльза. — Ты на самом деле изменился, Габриэль.

Он негромко усмехнулся. Задумчиво погладил ее по обнаженному плечу, прикоснулся губами к маленькому шраму — Эльза получила его в таком глубоком детстве, что не могла вспомнить обстоятельств.

— Все только начинается, — сказал Габриэль. — Магда права, рождаться и меняться всегда больно. Но уж лучше так, чем…

Он не договорил, да это было и не нужно.

— Что теперь будет? — спросила Эльза. Габриэль пожал плечами.

— Мы с Магдой ауф Перес затеяли эксперимент, — он всеми силами старался говорить невозмутимо, но волнение в его голосе было не скрыть. — Проверить, что будет, если открыть Прорыв и погрузить в него Привратника Смерти, — Габриэль усмехнулся, словно пытался скрыть тревогу за бравадой. — В частности, меня.

Эльза села. Обернулась, посмотрела на Габриэля: он выглядел совершенно спокойным, но Эльзе казалось, что вокруг седой головы летают мелкие молнии.

— О Господи… Ты серьезно? Ты хочешь войти в Прорыв?

Габриэль кивнул.

— Совершенно верно. Именно это я и собираюсь делать. Видишь ли, есть теория о том, что Привратник Смерти принадлежит одновременно двум мирам, и если он снова попадет в Прорыв, то снова станет человеком, а не слугой смерти.

Эльза слушала его и не слышала. Ей не хотелось даже думать о том, кто придумал эту теорию — страх окатил ее холодной волной. Она давно не была настолько испугана.

Габриэль мог умереть в Прорыве. Один раз ему повезло, и он уцелел, но вряд ли такое везение повторится снова. Пусть он по-прежнему будет Привратником Смерти и королевским палачом, но только живым. Эльза вдруг поняла, что у нее дрожат руки. Она впервые настолько болезненно и остро поняла, что не может утратить этого человека.

Он был нужен ей. Он был дорог. Эльзе впервые это стало ясно настолько отчетливо.

— Нет, — прошептала она. — Нет, Габриэль. Это страшный риск, ты…

Габриэль коснулся указательным пальцем губ Эльзы, словно приказывал ей замолчать, и произнес:

— Я все уже решил. Для меня это очень важно, Эльза. Видишь ли… я хочу все-таки прожить ту жизнь, которую у меня отняли.

И это было сказано настолько искренне и горько, что Эльза поняла: Габриэль не отступит, он все продумал, и для него нет пути назад. Он решил уйти с нарциссового поля — возможно, даже ценой собственной жизни.

«Я его потеряю», — сказала себе Эльза, и если раньше ей хотелось обрести свободу от этого человека, то теперь ее пугала сама мысль об этом. Только теперь она всем сердцем почувствовала, какое место Габриэль занял в ее жизни, и как опустеет ее душа без него.

Просто тогда все утратит смысл.

— Я не хочу тебя терять, — призналась Эльза, понимая, что вот-вот расплачется. Габриэль осторожно, с какой-то трепетной нежностью, которой от него вряд ли можно было ожидать раньше, подцепил кончиками пальцев подбородок Эльзы и легонько поцеловал ее в губы.

— Ты не потеряешь, — промолвил он. — Знаешь, если все закончится хорошо, то я хотел бы дальше провести свою жизнь с тобой. Эльза, ты выйдешь за меня замуж?

Это было сказано настолько спокойно и просто, что Эльза все-таки не сдержала слез. Она быстро провела ладонями по щекам, стирая непрошеные капли, и негромко ответила:

— Да, Габриэль. Конечно. Я согласна.

В этот миг Эльзе казалось, что до этого момента ничего не было. Она не была ни обманутой невестой Сандини, ни игрушкой жестокого палача, не понимающего своей жестокости. Возможно, в эту минуту она действительно возродилась для новой жизни — и Эльзе хотелось верить, что эта новая жизнь принесет ей и Габриэлю только счастье и свободу.

— Знаешь, что? — сказал Габриэль. — Давай проведем этот день так, чтоб запомнить его навсегда?

* * *

Габриэль привез Эльзу за город, в небольшое изящное поместье — Арканжело использовал его для встреч с особо примечательными дамами, за которыми надо было ухаживать, а не брать кавалеристским наскоком. Осень вступила в свои права, вызолотив пышные кроны кленов, но трава была еще зеленой, под опавшими листьями смущенно прятались цветы и крепкие шляпки грибов, а день выдался достаточно теплым и светлым для того, чтоб провести его на улице.

Поместье нравилось Габриэлю тем, что здесь была большая открытая кухня. Старинная пузатая печь будто открывала рот, требуя, чтоб в ней развели огонь и отправили большую порцию еды, под навесом стоял длинный деревянный стол с лавками, как принято в крестьянских семьях Приморья, и белая скатерть, как и полагается, была расшита красными петухами и маками. Служанка сунулась было стряпать, но Габриэль вручил ей список продуктов и сказал:

— Сегодня за повара буду я. И мне лучше не мешать.

— Что на обед? — с улыбкой поинтересовалась Эльза. Габриэль завернул рукава рубашки, вымыл руки и ответил:

— Рыба. Любишь рыбу?

Эльза смотрела на него с таким теплом, с каким никто и никогда не смотрел на Привратника Смерти. Габриэль подумал, что все-таки заслужил и этот взгляд, и нормальную жизнь без запаха нарциссов. Даже если этой жизни будет всего один день.

Марта прислала ему письмо вчера вечером. Эту неделю она провела в библиотеках, погруженная в исторические изыскания, и все-таки умудрилась обнаружить искомое — обряд, за одно упоминание о котором в прежние времена отправляли на костер.

«Прорыв можно будет открыть в любом месте и в любое время, — так Магда закончила письмо. — Выбери сам. Надеюсь, рядом с тобой никого не будет, кроме меня».

— Честно говоря, не очень, — призналась Эльза. — Возможно, мне просто не попадалась вкусная.

Ну конечно. Откуда бы Эльзе пробовать филе королевских лососей, которых разводят на особой рыбной ферме?

Служанка вернулась, неся несколько набитых доверху корзин, и Габриэль сказал:

— Думаю, мой лосось в тесте тебе понравится. Честно говоря, — признался он, когда служанка сделала книксен и ушла, — я умею готовить только это блюдо.

— Тебе помочь? — с готовностью осведомилась Эльза. Габриэль заглянул в одну из корзин: бутылка нежно-золотого оливкового масла, пышный букет зелени, стеклянные баночки с морской солью, черным перцем и горчицей в зернах, крепкие красные, желтые и оранжевые перцы и мясистые здоровяки-помидоры. Обед удастся на славу.

— Нет, я справлюсь, — сказал Габриэль и вынул из второй корзины большой кусок розового филе лосося. — Помню, когда я был совсем маленький, отец меня брал на ферму, и мы выбирали рыбу на субботний ужин. Лосось, как правило. Редко карп, мама не любила его.

Он щедро смазал маслом большой лист пекарской бумаги для запекания и, промокнув филе бумажной салфеткой, взялся за соль и перец.

— Потом мама шла на кухню и готовила рыбу в тесте, — продолжал Габриэль. — А я тогда ходил за ней хвостиком, помогал, чем мог. Так и научился. Иногда мне кажется, что это тоже было единственное блюдо, которое она умела готовить.

Настало время для зеленого масла. Габриэль вынул масленку, отрезал кусок уже размякшего масла и, переложив его в отдельную глубокую тарелку, взялся за зелень. Укроп, кинзу и дикий чеснок следовало нарубить мелко-мелко, чтоб полностью проявился запах. Расправившись с зеленью, Габриэль смешал ее с маслом и добавил несколько крупинок соли.

— Иногда я вспоминаю о них, — признался Габриэль. — И могу вспомнить так немного…

— Ты тогда был ребенком, — с искренним сочувствием промолвила Эльза. Сейчас ее глаза были похожи на глаза того олененка, которого она кормила с руки в Пуще.

— Да, — кивнул Габриэль. Тесто уже было приготовлено, раскатано и свернуто тонким пластом — он выложил его на стол и довольно отметил, что тесто как раз по размеру рыбы. — Когда я готовлю, то мне кажется, что я становлюсь немного ближе к ним.

Он разрезал филе на две части и смазал внутреннюю сторону рыбы зеленым маслом, а внешнюю — горчицей. Эльза смотрела неотрывно, словно пыталась запомнить каждое движение. «Если я умру в Прорыве, — подумал Габриэль, — то она будет готовить лосося и вспоминать о том, как это делал я».

— Ты не умрешь, — сказала Эльза так, словно прочла его мысли. — Все будет хорошо, Габриэль, у тебя все получится.

Она говорила настолько горячо и искренне, словно всем сердцем верила, что все будет именно так, а не иначе, и эта вера согрела Габриэля. Он улыбнулся и, уложив филе на лист теста, беглыми аккуратными движениями защипнул края. Теперь рыбный конверт можно было отправить в печь и заняться овощами.

— Конечно, — сказал он. — Где хочешь отпраздновать свадьбу?

Эльза недоуменно пожала плечами, словно это не имело никакого значения.

— Неподалеку от моего дома есть церковь святого Брутуса, — сказала она. — Можно там.

И Габриэль прекрасно видел, что Эльзе действительно безразлично, где и как заключать брак — лишь бы быть с ним, Габриэлем.

Перцы и помидоры сочно раскрывались под лезвием. Габриэль слегка посолил и поперчил их, уложил в глиняную форму и отправил в печь. Ему вдруг подумалось, что это, возможно, его последний обед. Что ж, он будет очень вкусным…

Рыба действительно удалась на славу. Эльза с удовольствием ела, смотрела на клены, лениво ронявшие листву на землю, и Габриэль думал, что если рай действительно существует, то он выглядит именно так: спокойное тихое место, любимый человек рядом, и никуда не надо спешить.

И он хотел бы остаться в этом раю навсегда. Лишь бы только это стало возможным.

* * *

Они вернулись в город поздно вечером. Габриэль проводил Эльзу до квартиры и, клятвенно пообещав, что отправится во дворец и сегодня не сделает ничего опасного для жизни, вышел на улицу, и, поймав экипаж, поехал в Пущу.

Для проведения обряда Магда выбрала именно это место. Можно было не бояться, что во время Прорыва кто-то пострадает. Людей здесь не было, а животные — ну стоит ли переживать за какого-нибудь зайца?

Шагая по тропинке среди темных стволов, Габриэль отстраненно думал о том, что ночью в лесу страшно. Вот что-то заскрипело — кто-то прошел на цыпочках по опавшей листве, дотронулся до сосны и перебежал дорогу перед Габриэлем. Вот по вершинам деревьев мазнуло ветром, и лес наполнился тоскливым шелестом. Казалось, что кто-то неслышно шагает за Габриэлем, прячась за деревьями и буровя его спину неприятным пристальным взглядом.

Габриэлю было все равно. Он прекрасно знал, что самое страшное существо в этом лесу — Привратник Смерти.

Интересно, где сейчас те олени, которых они кормили с Эльзой? Должно быть, спят где-нибудь, прижавшись друг к другу теплыми мягкими боками… Габриэль вдруг задумался о том, что если все пройдет так, как планируется, у них с Эльзой могут родиться дети. Это была странная, непривычная мысль. Габриэль никогда не думал о детях, о том, чтоб как-то продолжить себя — да и как верный слуга Смерти сможет дать кому-то жизнь?

А теперь это вдруг стало возможно — пусть до возможности еще надо было добраться.

Среди деревьев мелькнули красные огни. Магда приехала к месту проведения обряда намного раньше: ей следовало подготовиться. «Интересно, почему она все-такивзялась мне помогать?» — подумал Габриэль, выходя на большую поляну, где Магда уже очертила огненный круг, который должен был удерживать Прорыв и не дать ему вырваться за пределы.

Габриэль почти не верил в чужую душевную доброту. У Магды наверняка был собственный план, в котором Габриэль был лишь фигуркой на шахматной доске. И это ему не нравилось. Он предпочитал знать, как будут развиваться события, и какая именно роль отведена ему на самом деле. Но вряд ли Магда сказала бы об этом.

Она стояла возле деревьев, облаченная в свое привычное одеяние всех оттенков алого. В сумраке было ясно видно, как на белой полумаске, которую Магда все-таки надела, проступают золотые очертания хризантем. Магда смотрела на огонь, держа в руках артефакт — шар из металлических полос, в центре которого горело белое пламя. Когда придет время, артефакт вспыхнет, и Прорыв откроется.

Тогда Габриэлю надо будет просто войти в него и либо умереть, наконец-то соединившись со смертью, либо ожить в мире живых.

Он вдруг подумал, что навсегда может остаться на нарциссовом поле под багровым небом. Если раньше эта мысль внушала ему определенное спокойствие, то теперь в ней был только ужас.

— Я пришел! — сказал он, стараясь, чтоб голос не выдавал медленно нарастающее волнение. Помахал Магде. Она улыбнулась и, присев на корточки, опустила артефакт на порыжевшую осеннюю траву и легонько толкнула его вперед. Металлический шар с легким шелестом вкатился в круг и, добравшись до центра, разбросал в стороны свои сверкающие полоски, выпустив белую огненную сердцевину.

— Доброй ночи, Габриэль, — улыбнулась Магда. — Ну что, ты готов?

Габриэль кивнул, мельком подумав, что к таким вещам никогда не будешь готов по-настоящему. Им просто надо наступить и пройти.

— Тогда нам осталось дождаться полуночи, — сказала Магда и, опустившись на землю, сцепила пальцы на коленях. Габриэль сел рядом и в очередной раз подумал, что она очень красива. Редкостная, идеальная красота, до которой так никто и не осмелится дотронуться.

— Два Привратника Смерти должны помочь друг другу, — сказала Магда. Отблески огня лежали на ее лице медовыми мазками. — Я помогу тебе открыть Прорыв. А ты поможешь мне сделать то, что суждено.

Габриэль вопросительно поднял левую бровь. Он действительно не понял, о чем идет речь.

— Суждено? — переспросил он. — Что же именно суждено?

Улыбка скользнула по губам Магды и растаяла, словно она не хотела говорить.

— Я тебе говорила, что мой брат несчастный человек? — сказала она и нехотя добавила: — Тогда в Прорыв должен был попасть он, а не я.

Габриэль нахмурился.

— Когда это случилось? — спросил он.

По макушкам деревьев снова пробежал ветер. Пущу окутало таинственной непроницаемой тишиной, и на миг Габриэлю показалось, что они с Магдой уже попали в другой мир.

— Пятнадцать лет назад, — сказала Магда.

Габриэлю почудилось, что кто-то невидимый опустил на его плечо ледяную руку. Возможно, пламенный революционер Бен потому и подался к бунтарям и подполью — Смерть, которая упустила Привратника, все равно тянула его к себе.

А ведь Бен вполне мог оказаться на его месте. И тогда Габриэль жил бы нормальной жизнью — пусть это была бы жизнь сироты, но все же он не стал бы орудием убийства.

— Я так понимаю, о том Прорыве мало кто знает, — произнес Габриэль. Магда кивнула.

— Это случилось в маленьком поселке, где мы проводили лето. Пять домов. Сейчас его уже нет.

Некоторое время они молчали, а затем Габриэль поинтересовался:

— Твой брат знает, что ты собираешься сделать?

Магда кивнула и указала в ту сторону, откуда пришел Габриэль. Он посмотрел на темные колонны деревьев и увидел, как на поляну выходят два человека.

Бен держал за руку Эльзу. И этого Габриэль не ожидал.

* * *

Когда Эльза вышла на поляну с огненным кругом, в центре которого медленно вращалась звезда артефакта, то на какой-то миг ей стало все понятно.

Габриэль принял решение, он не отступится, и Эльза его потеряет. Другого пути не было.

…Бен приехал к ней как раз тогда, когда Эльза собиралась ложиться спать. Воспоминания о тихом осеннем дне, проведенном с Габриэлем за городом, наполняли душу таким теплом, что оно просто не могло уместиться в груди. Оно рвалось на свободу, и, стоя в спальне возле зеркала и расчесывая волосы, Эльза вдруг пропела:

— Горели звезды, благоухала ночь…

Она забыла эту арию — а когда-то давно отец пел ее маме, и у мамы лицо становилось удивительно нежным и растерянным, словно на ее глазах вершилось чудо, которое можно было спугнуть неловким движением или неожиданным словом.

А вот теперь музыка вернулась. Габриэль смог-таки пробудить в Эльзе то, что она считала давным-давно погибшим. Он воскресил ее для новой жизни и счастья.

О сладкие воспоминанья!

Где же вы, ласки,

Объятья, страстные лобзанья!..

Как лёгкий дым, так быстро всё исчезло…

Эльза не сразу поняла, что поет — а потом, осознав, что музыка снова с ней, что она вновь проникла в ее сердце, села на кровать и какое-то время не могла понять, где она, и что происходит.

Так ее и обнаружил Бен.

И сейчас, выйдя с ним из-за деревьев, Эльза увидела Габриэля и вспомнила, как заканчивалась эта ария.

Но никогда я так не жаждал жизни!

Эльза не запомнила, как добежала до Габриэля, умудрившись ни за что не зацепиться в этом огненном сумраке. Она внезапно обнаружила, что обнимает его и повторяет только одно:

— Нет, Габриэль. Нет.

Габриэль осторожно отстранил Эльзу от себя так, словно боялся поранить, и спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Это я велела привести ее, — подала голос Магда. Эльза увидела ее только тогда, когда она заговорила: девушка вспыхнула за спиной Габриэля алым цветком. Габриэль обернулся, и Эльза поняла, что он с трудом сдерживает гнев.

— И зачем? — спросил он. Магда улыбнулась.

— Потому что тот, кто любит, должен разделять участь того, кого любит. Бен! — окликнула она брата, который неслышно подошел к ним. — Ты ведь любишь эту девушку?

Эльза обернулась и посмотрела на Бена с такой мольбой, что он нахмурился. «Нет! — кричала она в душе. — Нет, не люби, не люби меня!»

— Да, — серьезно и спокойно ответил Бен. — Да, я ее люблю, Магда, и ты об этом знаешь. Все об этом знают. Но я… — он запнулся, словно то, что он говорил, причиняло ему невыносимую боль. — Я принимаю ее выбор. И готов сделать все, чтоб Эльза была счастлива.

— Даже принять свою судьбу? — спросила Магда. Голос пророчицы звучал так, будто она говорила не с братом, а с неизвестным невидимым собеседником, который держал в руках всех, кто собрался на поляне.

— Даже это, — кивнул Бен.

Артефакт затрещал и расцвел над поляной ослепительным белым цветком. По траве прошла волна тугого душного ветра, который принес приторно-сладкий цветочный аромат с нотками горечи — где-то под багровым небом пылала земля. Эльза вцепилась в руку Габриэля, последним отчаянным усилием пытаясь удержать его, не дать ему уйти — но ее пальцы соскользнули с чужого запястья.

Ветер усиливался. Он бежал по кругу, срывая листья с деревьев и ломая ветки. Где-то в глубине Пущи испуганно закричало какое-то животное и бросилось бежать сквозь чащу, подальше от наступающей смерти. Над головами захлопало, заголосило, закаркало — над Пущей летела огромная стая птиц, стремясь как можно скорее убраться отсюда подальше. В воздухе повисла золотистая дымка магической пыли — врата между миром людей и духов открывались, и все живое стремилось сбежать, скрыться, спастись до того, как колдовское золото проникнет в легкие.

Должно быть, мать-олениха и оленята тоже бежали прочь.

— Габриэль… — прошептала Эльза, понимая, что сейчас, в эту минуту, теряет его навсегда и никак не может этого изменить. — Габриэль, пожалуйста…

Огни, которые создавали круг на поляне, взревели, взмыв к низким багровым небесам столбы пламени. Что-то влажно затрещало, и запах гари стал невыносимым.

— Идите! — прокричала Магда. — Бен, Габриэль! Вы должны войти в круг!

Ветер хлестнул ее по лицу, и Магда замолчала. Белая скорлупа маски слетела в траву, горячий вихрь тотчас же подхватил ее и зашвырнул в центр круга, туда, где уже открывался Прорыв. Земля задрожала, трескаясь и выпуская громадный светло-синий луч, пронзивший небо. В блеклой синеве бурлило дымное варево из шипастых хвостов, многосуставчатых лап и тысяч золотых глаз.

Эльза прикусила губу и застыла на месте. Не двигаться, не говорить, не привлекать к себе внимания — эти слова все знают наизусть, потому что Прорыв может открыться в любом месте и в любое время. Но Бен и Габриэль шагнули в круг, рухнув в сияние, и какое-то время Эльза видела лишь их силуэты — тонкие, почти прозрачные, словно вырезанные из бумаги.

Потом не стало и их. Свет бил и бил в небеса, Магда стояла на коленях, сцепив руки в молитвенном жесте, и Эльза тоже молилась — но без слов.

Но никогда я так не жаждал жизни…

* * *

Габриэля окружала тьма. Тьма и ничего больше.

Он закрыл глаза, открыл и закрыл снова. Тьма, в которой Габриэль неожиданно остро ощутил свою беспомощность. Он попытался окликнуть Бена, который впрыгнул в Прорыв вместе с ним, но звук его голоса иссяк, сорвавшись с губ.

Пахло чем-то горелым — из-за этой гари проступали приторно-сладкие нотки. Габриэль уловил их еще в лесу.

Он снова попробовал закричать — и не смог.

Зато пришли воспоминания. Кто-то невидимый дотронулся до парящего во тьме Габриэля, и картины прошлого всплыли в его памяти.

Вот он с родителями — все торопливо садятся в экипаж, чтоб успеть вернуться домой до грозы. Горизонт наливается тьмой, которую то и дело распарывают белые ветви молний, в городе тяжело и душно, и мама говорит: ох, не нравится мне все это. А потом ее рука обнимает Габриэля, кругом плавает запах крови и гари, и Габриэль с неожиданной четкостью осознает, что все кончено. Жизнь утекает из маминой руки, которая закрывает его от тьмы.

А вот ему уже десять — Габриэль, угрюмый и взъерошенный, сидит возле фонтана в дворцовом парке, и Арканжело — тощий, нескладный, долговязый, ведь и не скажешь, что принц — говорит ему: никто не будет с тобой водиться, Габи. Ты Привратник Смерти, а мы люди. Понял? Габриэль все прекрасно понимал, ему не надо было повторять дважды, вот только от такого понимания ему становилось очень горько и одиноко.

А вот лопата врезается в черный жирный грунт. В оранжерее темно, однако Габриэлю вполне хватает света, чтоб высадить луковицы нарциссов. Там, внизу, во мраке, спит Анастази, и ее сон будет вечным.

А вот и Эльза — он только что приказал ей раздеться. У нее ошарашенное, несчастное лицо, которое сперва стало пунцовым от стыда, а потом побелело от страха и отвращения. Габриэль привык, что на Привратника Смерти смотрят именно так, с отвращением и страхом, но почему-то лицо этой девушки и ее взгляд задевают его глубже, чем он мог бы ожидать.

Эльза спешила через ночной лес, а потом обняла его так отчаянно и крепко, словно пыталась удержать и понимала, что не сможет этого сделать. Габриэль подумал, что обязательно вернется. Что выплывет из этого мрака только ради того, чтобы еще раз посмотреть на Эльзу.

Тьма брызнула мелким смехом, словно невидимого, который копался в воспоминаниях Габриэля, очень рассмешило это желание. И Габриэль впервые за все время во мраке почувствовал какую-то опору. Теперь он стоял на неровной земле, и тьма постепенно отступала, наливаясь зловещим багровым свечением.

— Так вот, значит, какой этот мир…

Бен стоял чуть поодаль, и сломанные стебли нарциссов под его ботинками казались копьями поверженного воинства. Некоторое время Габриэль смотрел по сторонам и не мог ни пошевелиться, ни что-то сказать. Нарциссовое поле из его снов было настоящим, и Габриэль никак не мог в это поверить. Что-то в его душе дрожало и звенело, словно силилось вырваться наружу и остаться здесь навсегда.

— Это мой мир, — смог, наконец, сказать Габриэль. — Я часто видел… вижу его во сне.

Бен окинул взглядом нарциссовое поле и покачал головой.

— Да уж. Не хотел бы я носить такое в себе.

— Я тоже не хочу, — признался Габриэль. — Я пришел сюда ради Эльзы, чтоб избавиться от всего этого…

Он обвел рукой нарциссовое поле, и цветы качнули колокольцами. Габриэлю показалось, что над нарциссами прокатился дружный вздох.

— Ради Эльзы… — повторил Бен и снова огляделся. Габриэлю показалось, что цветы тянутся к нему, будто хотят, чтоб Бен дотронулся до них.

— Да, — с прежней твердостью сказал Габриэль. — Я хочу вернуть в этот мир то, что когда-то стало моей сутью. И жить дальше обычной человеческой жизнью с любимой женщиной.

Простые слова вдруг показались ему единственно правильными. И мир под багровым небом почувствовал эту правоту, потому что земля дрогнула у Габриэля под ногами, и он почувствовал, как в груди начинает печь.

На какой-то миг он перестал дышать — настолько резкой и жгучей стала боль. «Все не так, — подумал Габриэль, глядя на идущего к нему Бена. — Все совсем не так. Я не оставлю здесь то, что делает меня Привратником Смерти. И не передам свою суть Бену. Я просто умру».

Почему-то сейчас, когда смерть была совсем рядом, Габриэлю не было страшно. Цветы вдруг исчезли, и он увидел небо. Низкие багровые тучи разошлись, выпуская сонную синеву, и Габриэль понял, что падает. Бен успел его подхватить, и Габриэль краем глаза заметил его встревоженное лицо — но это уже не имело значения.

Он видел только небо.

Тучи уходили, освобождая насыщенную синюю чистоту. Боль в груди помрачала взгляд и останавливала дыхание, но Габриэль все смотрел и смотрел. Он знал, что Бен рядом, и Бену тоже больно — но это знание никак не влияло на него и ничего не давало. Главным все равно было небо — и Габриэль понимал, что видит его только потому, что Бен тоже сделал очень важный выбор.

Небо становилось выше и выше. Вот уже и следа не осталось от туч, и запах нарциссов отступил, растаяв в сверкающей свежести утра. В страну чудовищ пришел новый день.

Это было настолько правильно и честно, что Габриэль наконец-то вздохнул с облегчением и закрыл глаза.

* * *

Он умер, отчаянно стучало в висках у Эльзы, он умер, умер.

Прорыв захлопнулся неожиданно: вроде бы только что в небо бил столб яркого света, наполненный извивающимися существами настолько уродливого вида, что Эльза с трудом сдерживала тошноту — и вдруг ничего не стало. Послышался легкий хлопок — и синева исчезла вместе с наполнявшими ее демонами, оставив два человеческих тела на выжженной траве.

Габриэль лежал на спине, глядя в ночное небо, усыпанное крупными гроздьями созвездий. Эльза упала на колени рядом с ним, принялась хлопать по щекам, пытаясь привести его в чувство, но в широко раскрытых глазах Габриэля не было ничего, кроме таинственной синевы, словно в них отражалось чужое, недостижимое небо.

Где-то совсем рядом Магда обнимала брата, что-то негромко говорила ему на ухо — Эльза видела их и одновременно не видела. Огненный круг постепенно угасал, разбрасывая по ветру последние лепестки пламени, осенняя ночь вступала в свои права, и Эльза с невероятной отчетливой горечью понимала, что все закончилось.

Они больше не будут кормить оленей и запекать рыбу в тесте. Они больше никогда и ничего не смогут сделать. Все кончено.

Быстро расстегивая рубашку Габриэля, Эльза видела, как трясутся ее пальцы. К рукаву прилип лепесток нарцисса, удивительно свежий и какой-то неестественный среди осени — Эльза брезгливо отбросила его в сторону, словно отвратительное насекомое. Тело Габриэля было ледяным, и Эльза, опустив ладони ему на грудь, на мгновение испугалась, что не справится.

Наставница Шуази, которая учила Эльзу массажу, говорила: старые мастера знали способ возвращать мертвых к жизни. Нужно положить руки на грудь и несколько раз надавить, представляя, что через твои ладони идет сила, способная вернуть того, кто ушел.

Она говорила: в руках мастера скрыто величайшее могущество — но то, что больше и важнее, находится не в руках, а в сердце. И когда Эльза спросила, что же на самом деле важнее силы мастера, то наставница Шуази ответила: любовь, конечно. Это самое главное, это то, что нельзя недооценивать.

Эльза закрыла глаза. Представила, как по плечам проходит теплая волна и, наполняясь золотом, согревает руки и стекает к ладоням. Подумала, что если она выбрала Габриэля не сердцем, а разумом, то у нее вряд ли что-то получится — и прогнала эту мысль.

Чужое сердце, окованное толстым слоем льда, едва слышно стучало в глубине, под ее ладонями.

— Помнишь, как мы кормили оленей? — спросила Эльза, не чувствуя, что по ее щекам медленно сбегают слезы. — Тогда я думала, что мы просто пришли на пикник. А тут эти олени… Я никогда их не забуду.

Несколько мгновений она молчала, чувствуя, как золотое тепло вытекает из ее ладоней и проникает под холодную кожу Габриэля, растапливая сковавший его лед.

— Тогда я поняла, что люблю тебя.

Это признание породил не страх, не постоянное чувство опасности — оно сорвалось с губ Эльзы и упало в осеннюю ночь. И теперь, когда кругом была лишь тьма, в которой Габриэль стоял на краю жизни и готов был сорваться вниз, все наконец-то сложилось так, как и должно быть.

— Я тебя люблю, — прошептала Эльза. — Возвращайся.

Огонь, наполнявший ее руки, иссяк — Эльза отдала все, что могла отдать. Габриэль вздрогнул всем телом и вдруг резко сел и растерянно посмотрел по сторонам, словно никак не мог понять, где находится, и что с ним происходит.

— Эльза, — позвал он и, когда Эльза схватила его за руку, сказал: — Там было небо. Ты здесь?

— Да. Да, Габриэль, я здесь. Вы вернулись, все хорошо, — Эльза помогла Габриэлю подняться на ноги, и он, слепо глядя на угасающие огни круга, спросил:

— Который час?

— Четверть первого, — откликнулась Магда. Бен уже стоял с ней рядом, и что-то в его облике показалось Эльзе неправильным.

— Значит, мы там пробыли совсем недолго, — глухо откликнулся Габриэль и резко тряхнул головой, словно пытался сбросить с себя наваждение. Его рука дотронулась до плеча Эльзы, а потом Габриэль крепко прижал ее к себе и негромко сказал: — Неужели у нас получилось…

— Получилось, — всхлипнула Эльза. Колокольчик тревоги в ее груди молчал, словно ему вырвали язык — потому что ей больше нечего было бояться. Габриэль теперь не был Привратником Смерти, он оставил свою суть в мире духов. Но тогда…

Эльза поняла, что именно в облике Бена показалось ей неправильным. Она обернулась: Бен, удивительно спокойный и какой-то отстраненный, по-прежнему стоял рядом с сестрой, и Магда гладила его по седой голове с таким трепетом и горечью, что у Эльзы сжалось сердце.

— Значит, он стал Привратником Смерти… — негромко сказала Эльза. — Он забрал у тебя то, что тебе дал другой мир…

— Совершенно верно, — ответил Бен, и его лицо дрогнуло, словно он хотел улыбнуться, но не понимал, как это сделать. Прежде добрый и открытый, теперь его взгляд стал темным и усталым — Эльза будто заглянула в колодец с ледяной осенней водой.

А Габриэль вдруг рассмеялся — легко и очень свободно, наконец, обретя то, что утратил пятнадцать лет назад. И Бен, и Магда посмотрели на него с совершенно одинаковыми выражениями.

— Я научу вас вашей новой работе, Бен, — довольно сообщил Габриэль. — Нынешний королевский палач нашел преемника и уходит в отставку.

***

— Так зачем все-таки Магде понадобился еще один Привратник Смерти?

После входа в Прорыв прошло три дня, и за это время жизнь Габриэля изменилась окончательно. Иногда он ловил себя на том, что ему стало легче дышать.

Его величество, конечно, не обрадовался тому, что племянник уходит в отставку, а место королевского палача займет новый Привратник Смерти. Король бродил по кабинету, повторяя, что это неслыханно, что раньше такого не бывало, в общем, говорил вполне предсказуемые вещи, которые Габриэль готов был услышать.

— Я подготовлю нового палача, ваше величество, — произнес он со всем возможным почтением, когда государь все-таки сделал паузу. — Господин ауф Перес был избран Смертью очень давно, однако его самопожертвование и желание спасти сестру в определенном смысле отодвинуло его становление в качестве Привратника. Сейчас мы просто завершили то, что было начато много лет назад.

Некоторое время король угрюмо смотрел то на Габриэля, то на Бена, а затем произнес:

— Дьявольщина, я действительно не знаю, что мне сейчас делать.

— Дать мне свободу, ваше величество, — улыбнулся Габриэль. — И пересмотреть Уложение о наказаниях. Все-таки наш мир не должен жить по законам прошлых веков.

Глаза короля неприятно сверкнули.

— Это говорит палач?

Габриэль снова улыбнулся.

— Просто палач знает об этом лучше всех, ваше величество, — сказал он.

Потом они с Беном пришли в Красные комнаты, и теперь их привычная тишина и спокойствие показались Габриэлю чужеродными — он словно бы впервые увидел это место глазами тех, кто входил сюда под конвоем. А вот Бен не чувствовал ни малейшего неудобства — он словно вернулся домой, и Габриэль понял, что Смерть ведет нового Привратника так, как считает нужным.

— Все-таки два Привратника Смерти в одной семье — это многовато, как по мне, — заметил Габриэль, неторопливо собирая свои акварели. Им теперь самое место в мусорном ящике. Бен опустился в одно из кресел и, с любопытством рассматривая металлические завитушки на каминной решетке, ответил:

— Странный у тебя подход. Ты, похоже, не допускаешь, что люди могут желать добра другим. Просто так, не из выгоды.

Габриэль обернулся к Бену, высоко заломив левую бровь: он и правда был удивлен.

— И в чем добро? — поинтересовался он. Бен улыбнулся.

— В том, что моя сестра творит чудеса и исцеляет больных. А со временем мы вообще закроем Смерти дорогу. Мир изменится, ему не понадобятся палачи. Ты и сам это понимаешь.

Габриэль понимал. Уложение о наказаниях и казнях было принято семь веков назад, и все прекрасно знали, что оно устарело. В мире, в котором летают дирижабли, ездят поезда, а врачи пересаживают органы от одного пациента к другому, не было места для снимания кожи с преступников.

А Бен нисколько не изменился, став Привратником Смерти. Такой же пламенный революционер. Похоже, короля крепко возьмут в оборот: Бен говорил уверенно и красиво и умел убеждать.

— Почему же она не исцелила сама себя? — спросил Габриэль.

— Потому что предпочла тратить силы на спасение других, — спокойно ответил Бен, и Габриэль подумал, что ему уже не раз задавали этот вопрос. — Если смотреть на мир через кривое стекло, то все будет выглядеть подозрительным. Я понимаю.

Некоторое время они молчали, затем Бен произнес:

— Тебе будут говорить, что ты поступил очень ловко. Избавился от конкурента так, что не подкопаться.

Габриэль усмехнулся.

— Ты мне не конкурент, будем откровенны. И никогда им не был. У нас с Эльзой всегда все было хорошо.

В прежние времена он наверняка почувствовал бы что-то вроде злости или досады — но сейчас Габриэлю было все равно. Он и сам не знал, почему.

— Особенно хорошо было в тот момент, когда ты ее шантажировал и когда манипулировал ею, — улыбнулся Бен. — Впрочем, теперь это уже не имеет значения.

— Пожалуй, да, — согласился Габриэль, признавая определенную правоту Бена. Те, кто видел мир искаженным, никогда не поверят в добро и будут искать подвох там, где есть только свет. Такова человеческая природа, и ничего тут не поделаешь. — Теперь мы просто будем жить дальше, и каждый получит свое. Я — жизнь с любимой женщиной, а ты — судьбу, которая ждала тебя с самого начала.

Бен вновь одарил его улыбкой и протянул руку. Габриэль пожал ее и вдруг подумал, что теперь Бен точно сойдется с Верой. Почему-то сейчас он был уверен в этом. Вера будет искренне любить и жалеть этого бывшего революционера — а Привратнику Смерти нужны и любовь, и сочувствие.

— Что ж… давай я все тебе расскажу, — произнес он и указал на двери. — Прямо по коридору — лаборатория, два первых кабинета — с оружием…

* * *

— Все-таки два Привратника Смерти в одной семье — это многовато, как по мне, — заметил Габриэль, неторопливо собирая свои акварели. Им теперь самое место в мусорном ящике. Бен опустился в одно из кресел и, с любопытством рассматривая металлические завитушки на каминной решетке, ответил:

— Странный у тебя подход. Ты, похоже, не допускаешь, что люди могут желать добра другим. Просто так, не из выгоды.

Габриэль обернулся к Бену, высоко заломив левую бровь: он и правда был удивлен.

— И в чем добро? — поинтересовался он. Бен улыбнулся.

— В том, что моя сестра творит чудеса и исцеляет больных. А со временем мы вообще закроем Смерти дорогу. Мир изменится, ему не понадобятся палачи. Ты и сам это понимаешь.

Габриэль понимал. Уложение о наказаниях и казнях было принято семь веков назад, и все прекрасно знали, что оно устарело. В мире, в котором летают дирижабли, ездят поезда, а врачи пересаживают органы от одного пациента к другому, не было места для снимания кожи с преступников.

А Бен нисколько не изменился, став Привратником Смерти. Такой же пламенный революционер. Похоже, короля крепко возьмут в оборот: Бен говорил уверенно и красиво и умел убеждать.

— Почему же она не исцелила сама себя? — спросил Габриэль.

— Потому что предпочла тратить силы на спасение других, — спокойно ответил Бен, и Габриэль подумал, что ему уже не раз задавали этот вопрос. — Если смотреть на мир через кривое стекло, то все будет выглядеть подозрительным. Я понимаю.

Некоторое время они молчали, затем Бен произнес:

— Тебе будут говорить, что ты поступил очень ловко. Избавился от конкурента так, что не подкопаться.

Габриэль усмехнулся.

— Ты мне не конкурент, будем откровенны. И никогда им не был. У нас с Эльзой всегда все было хорошо.

В прежние времена он наверняка почувствовал бы что-то вроде злости или досады — но сейчас Габриэлю было все равно. Он и сам не знал, почему.

— Особенно хорошо было в тот момент, когда ты ее шантажировал и когда манипулировал ею, — улыбнулся Бен. — Впрочем, теперь это уже не имеет значения.

— Пожалуй, да, — согласился Габриэль, признавая определенную правоту Бена. Те, кто видел мир искаженным, никогда не поверят в добро и будут искать подвох там, где есть только свет. Такова человеческая природа, и ничего тут не поделаешь. — Теперь мы просто будем жить дальше, и каждый получит свое. Я — жизнь с любимой женщиной, а ты — судьбу, которая ждала тебя с самого начала.

Бен вновь одарил его улыбкой и протянул руку. Габриэль пожал ее и вдруг подумал, что теперь Бен точно сойдется с Верой. Почему-то сейчас он был уверен в этом. Вера будет искренне любить и жалеть этого бывшего революционера — а Привратнику Смерти нужны и любовь, и сочувствие.

— Что ж… давай я все тебе расскажу, — произнес он и указал на двери. — Прямо по коридору — лаборатория, два первых кабинета — с оружием…

* * *

Должно быть, это был последний теплый осенний день. Впереди были долгие дожди, ветра и снег — сперва мелкий и робкий, а потом уверенный и наглый, который окутает столицу пуховым одеялом. А дальше будет сон до весны.

— Все должно быть по правилам, — Августа и госпожа Пикклби приехали первыми. Габриэль смотрел на раскрасневшееся лицо кузины и думал, что она, должно быть, полагает, что попала на страницы любовного романа. — Чтоб девушка была принцессой! Это же самый главный день!

Компаньонка согласно качала головой. Обе косились на Габриэля с неудовольствием — он не хотел устраивать какого-то грандиозного торжества. Эльза и он, вот и все. Это, в конце концов, дело, которое касается только их.

Сперва узнала Вера и восприняла эту новость довольно спокойно. В ее кругу заключение брака считалось чем-то мещанским и пошлым. Но потом известие дошло до Августы, и юная принцесса взвилась до неба. Это не по-человечески, так быть не должно, вы как собаки под кустом! Ее величество поддержала дочурку, и такого напора Габриэль уже не выдержал.

Эльза, которая вполне разделяла его желание обвенчаться просто и без пафоса, в той церкви святого Брутуса, которая была неподалеку от ее дома, решила, что с семьей Габриэля лучше не спорить.

В конце концов, они заслужили праздник.

Гостей было немного. Королевская семья, брат и сестра ауф Пересы и старый друг Жан-Жак в качестве шафера жениха. По старой традиции венчание устроили в дворцовом саду — стоя возле старинного каменного алтаря, заросшего травой, Габриэль вспомнил, что ему рассказывали о свадьбе его родителей. Они тоже поженились осенью, на этом же месте, и сейчас, глядя, как помощники священника готовят древний алтарь к торжеству, Габриэль чувствовал какое-то светлое и очень человеческое чувство, отдаленно похожее на тихую печаль.

Он был уверен, что в этот раз его семейная жизнь будет именно той, о которой ему всегда мечталось. Он знал это.

Герцогиня Агата, которая горделиво прошла среди расставленных скамеек и села во втором ряду рядом с ауф Пересами, негромко спросила у Бена:

— Значит, это ты теперь кнутобойствуешь?

Губы Бена дрогнули в уважительной улыбке.

— Я полагаю, до этого не дойдет, — ответил он. — Но вы всегда можете ко мне обратиться, если вам понадобится кого-то проучить.

Герцогиня рассмеялась.

— Ну, дружок, думаю, мы поладим. Манжуйскую водку пьешь?

— Только ром, — ответил Бен, и герцогиня одобрительно прикрыла глаза.

— Славно, славно. Заходи на стаканчик. Так за что тебя хотели взорвать твои приятели?

— Им не нравилось, что я против насилия и террора, — равнодушно ответил Бен. Габриэль, сидевший с Жан-Жаком чуть поодаль, криво ухмыльнулся: артефактор уловил его усмешку и понимающе кивнул.

Протестуешь против насилия и в итоге становишься Привратником Смерти — в этом есть какая-то изощренная шутка. Но это именно то, что может изменить мир. И Привратники Смерти никогда и никому не понадобятся — потому что не надо будет казнить и запугивать.

Габриэль покосился в сторону королевской четы, идущей по проходу к своим местам в первом ряду. У ее величества был на удивление радостный и беззаботный вид, словно она вдруг стала той юной тоненькой девушкой, которую Габриэль когда-то давным-давно увидел на одном из портретов в дворцовой галерее. Король выглядел довольным и спокойным — Габриэль с теплом подумал, что дядя и тетя действительно его любят. И Эльза им по-настоящему нравится.

— Невеста запаздывает, — заметил государь, щелкнув крышкой часов. Ее величество лишь улыбнулась.

— Так положено, дорогой. С ней Вера, они не задержатся очень уж надолго.

Король только крякнул, усаживаясь поудобнее.

— Ты-то в свое время не опоздала, — заметил он и, повернувшись к Габриэлю, сказал: — Вот здесь мы и венчались, на этом самом месте.

«А ведь однажды и я так скажу, — вдруг понял Габриэль. — Когда наш сын будет жениться, я скажу ему, что на этом самом месте взял в жены его мать. И мы были счастливы с тех пор и навсегда».

Теперь это действительно могло случиться.

Он вспомнил книгу, которую читал вчера вечером — ее прислала Магда. Старинный труд о Привратниках Смерти теперь казался просто страшной сказкой. Да, у Габриэля были особые отношения со смертью, он хранил в себе часть того мира, в котором она бродит по нарциссовым полям — и как же он был счастлив от того, что теперь это не имело к нему никакого отношения!

Жан-Жак толкнул Габриэля, и тот, обернувшись к деревьям, увидел Эльзу и Веру, которые шли к месту церемонии.

Все поднялись, приветствуя невесту.

Габриэль смотрел и не мог оторвать глаз. Белое платье, подхваченное пояском под грудью, по южной моде, бриллиантовые звезды в волосах, букет нежно-розовых камелий в тонких пальцах — Эльза сейчас была похожа не на человека, а на фею. И она смотрела на Габриэля и улыбалась настолько светлой и теплой улыбкой, что Габриэлю показалось, что он вот-вот перестанет дышать.

Они прошли вдвоем долгий и тяжелый путь.

Они заслужили счастье.

— Привет, — негромко сказал Габриэль, когда Эльза подошла и встала рядом, взяв его за руку. — Волнуешься?

Священник, который подошел к алтарю, открыл старинное Писание в темно-красном переплете. Эльза кивнула и сильнее сжала руку Габриэля. На ее щеках проступил румянец, сделавший девушку невероятно трогательной и нежной.

— Возлюбленные чада мои…

Уже потом, когда церемония завершилась, а гости осыпали Габриэля и Эльзу лепестками роз, то Габриэлю подумалось, что он никогда не забудет этот день. Праздник, который навсегда останется с ним, что бы ни случилось. Эльза, которая пристально всматривалась в его лицо, вдруг спросила:

— Все в порядке?

Габриэль улыбнулся.

— В полном, — ответил он и, указав на ее букет, добавил: — Теперь буду заниматься камелиями. Выведу сорт и назову в твою честь. Красивый цветок.