28

Все еще не до конца придя в себя от удара, я оглядываюсь в поисках Ридлана.

Он тоже лежит на полу, сбитый сопровождавшим нас охранником, который сейчас замахивается на него ножом.

Ридлан защищается, их позиции несколько раз меняются, но ни один пока не берет верх.

Мы находимся в такой отдаленной части тюрьмы, что за помощью пришлось бы бежать, а бросить его я не могу. Пришло время использовать «коготь». Но, к сожалению, его на пальце больше нет – должно быть, соскользнул, когда я упала, а сейчас едва ли подходящий момент для поисков на четвереньках в тусклом свете.

Бросаюсь на нападающего всем своим весом, так как от волнения не могу придумать ничего лучше.

Но он высвобождается, грубо дернув меня за руку, а потом блокирует рубящий удар Ридлана.

Я снова оказываюсь на земле, ударившись еще сильнее, и тут из манишки рубашки выпадает моя последняя надежда, которой я до этого не сообразила воспользоваться: перцовый баллончик.

Всегда, во время всех вечерних поездок в метро или автобусе, во время прогулок в Лондоне будущего, я держала его под рукой, но так ни разу и не использовала. Сейчас, в 1816 году, пришло его время.

Хватаю баллончик, направляю прямо в лицо этому одержимому и распыляю перцовую взвесь в глаза.

Тот не понимает, что происходит, но через пару секунд отпускает Ридлана и хватается за лицо, крича:

– Жжется, жжется-я-я!

– Что вы с ним сделали? – спрашивает Ридлан.

– К сожалению, ничего смертельного, – отвечаю я.

Ридлан поднимается на ноги, потом поднимает меня:

– Уходим.

Мы бежим прочь, практически вслепую, и наконец находим выход у складов с довольствием и добираемся до экипажа, который ждет нас у Олд-Бейли[32].

– Вы в порядке? – спрашивает Ридлан, когда мы уже едем.

– А вы?

– Я первый спросил.

– Я в порядке, – заверяю я.

– В этот раз место раненого ваше, – замечает он, указывая на мое левое колено, где штанина порвалась и пропиталась кровью.

– Это просто ссадина, мне не больно.

– И это меня вы ругали за преуменьшение.

– Правда, это только ссадина, и все, – настаиваю я. – Даже кровь больше не идет, а к тому моменту, когда мы приедем, все вообще начнет заживать.

– И все же мой моральный долг – позаботиться о вас так же, как и вы обо мне.

Мы снова оказываемся в спальне Ридлана, поменявшись ролями.

В этот раз пациентом становлюсь я.

– Дайте угадаю: Азмаль снова где-то в городе, следит кое за кем по вашему поручению?

Он кивает.

– На кровати вам будет удобнее, – говорит он, указывая мне в ту сторону. – Однако, чтобы я мог осмотреть рану, вам придется снять штаны.

– Будь девственницы в вашем вкусе, прозвучало бы как весьма недвусмысленное предложение, Ридлан.

– Какой мужчина станет делать недвусмысленные предложения женщине после нападения?

– Пират? – предполагаю я.

Он открывает платяной шкаф и протягивает мне сложенную и вкусно пахнущую ночную рубашку.

– Откуда у вас женская ночная рубашка в шкафу? – с любопытством спрашиваю я. – Всегда держите парочку на крайний случай или ее оставила одна из ваших любовниц?

– Ни то ни другое, – отвечает он с порога ванной комнаты. – Рубашка ваша. Вы оставили ее здесь той ночью, когда мы отправились в Саутворк. Я велел ее постирать и отгладить.

А. Точно. Все саркастичные ответы испаряются из головы.

– Спасибо.

Я быстро переодеваюсь и сажусь на кровать в ожидании Ридлана.

Она огромна, у изголовья множество подушек.

Кровать так и манит, и я растягиваюсь на покрывале. И мне так мягко, я будто лежу на облаке, и если бы уснула здесь, то проспала бы десять лет подряд.

Подушки пахнут лакрицей и мятой, его запахом. Инстинктивно я зарываюсь в них лицом и глубоко вдыхаю.

Такой вкусный запах…

– Вы, я вижу, удобно устроились, – возвращает меня в реальность его голос.

– Более чем удобно. Вы, судя по всему, не пренебрегаете домашним комфортом.

– Я не пренебрегаю ничем и стараюсь всегда окружать себя лучшим. – Он садится на кровать и кладет рядом чемоданчик Азмаля. – Вашу ногу, Ребекка.

Поднимаю подол до колена, открывая ссадину, которая, как я и ожидала, уже подсохла.

– Это нам не понадобится, – замечает Ридлан, откладывая хирургические щипцы. Затем вытаскивает из чемоданчика деревянный цилиндр и тоже откладывает: – Как и это.

– А что это? – удивляюсь я, крутя цилиндр в руках.

– Новое изобретение, помогает слушать сердце.

Черт побери! У меня в руках первый стетоскоп! Верчу его, рассматривая со всех сторон.

– Осторожнее, не сломайте, Ребекка, – предостерегает меня Ридлан. – Азмаль крайне ревностно относится к своим инструментам.

– Вы же вроде бы говорили, что у вас нет сердца, или я ошибаюсь? В таком случае Азмалю этот инструмент и не нужен.

– Вы правы, но кому-то другому может пригодиться.

Я бережно кладу стетоскоп на кровать.

– С чего вдруг охрана на нас напала, как вы думаете? Быть может, увидели, как вы даете деньги тюремщику, и решили вас ограбить?

– Это был не настоящий тюремщик. Он был в форме, конечно, но не в форме тюрьмы Ньюгейта.

– Так кто-то специально решил изобразить охранника?

Ридлан кивает, сосредоточенно набирая пипеткой красноватую жидкость со слегка цитрусовым запахом, напоминающим лемонграсс, и капая на ткань.

– Так или иначе, я не думаю, что это из-за денег.

– А из-за чего же тогда? Ай… жжется! – жалуюсь я, когда он прижимает ткань к ссадине.

– Думаю, он не хотел, чтобы мы допрашивали Харлоу. Помните, что он нам сказал? Что к нему никто не приходит. Вы не находите несколько странным изоляцию человека, которого обвиняют в преступлении на почве страсти?

– Для вас это недостаточно серьезное преступление? – изумленно уточняю я.

– Очень серьезное. Но, как правило, в одиночные камеры сажают преступников, которые представляют опасность для Короны, а не для отдельных людей.

– Кстати, о Короне… Почему регент дал вам полную свободу действий, подписал документ, который позволяет вам входить даже в карцеры тюрьмы? Почему у вас в кабинете хранится целый арсенал оружия? Почему ваш личный врач и ваша экономка похожи на кого угодно, но не на врача и экономку?

Ридлан опускает взгляд на мое колено, не желая встречаться со мной глазами.

– Это новая игра, которую я не знаю? Игра в «почему»?

– Я серьезно, – возражаю я. – Вы что-то от меня скрываете.

– Я много что от вас скрываю. – А затем его взгляд встречается с моим, пронзая меня. – Впрочем, как и вы.

– Я?!

– Как вы обезвредили того мужчину? То, чем вы в него брызнули… Когда мы убегали, он задыхался, прижав ладони к лицу, как будто горел.

– И вы его не прикончили, – добавляю я, уходя от ответа. – Хотя могли.

– Важнее всего было выбраться оттуда как можно скорее. Целыми и невредимыми. Я не убиваю просто так – только если нет другого выхода.

Ридлан снимает ткань с моего колена, достает из чемоданчика рулон неосязаемой марли и делает повязку.

– Если будет слишком туго, скажите.

– Что произошло с вашим отцом? – спрашиваю я напрямик.

Ридлан прикусывает нижнюю губу и раздраженно фыркает.

– Моя мать была молодой и очень красивой женщиной, но при этом постоянно пользовалась косметикой, чтобы скрыть синяки и ссадины. Говорила, что это она такая неуклюжая и неловкая, что просто падала, спотыкалась или ходила во сне.

– Но все было не так, – догадываюсь я.

– Мой отец, должно быть, ее ненавидел, презирал. Он едва разговаривал с ней, скорее обрушивался на нее с яростным гневом. И поднимал на нее руку, под молчаливое потворствование слуг, чьей единственной задачей было увести меня куда-нибудь, когда все начиналось заново. Мне было двенадцать, когда я впервые случайно увидел, как отец ее ударил. Однажды я спрятался в библиотеке от горничных, над которыми вечно подшучивал. Туда вдруг зашли мои родители; моя мать умоляла отца отпустить ее к заболевшей сестре, а он осыпал ее оскорблениями, а потом дал такую пощечину, что она ударилась о шкаф.

– Он бил и вас? – спрашиваю я.

– Нет. Несколько раз он был очень близок к этому, не знаю, что его удерживало. Мама сносила побои за нас обоих. Когда Чарльз вернулся из Итона на рождественские каникулы, я сразу обо всем ему рассказал. Ему исполнилось восемнадцать, он уже был большим и сильным, наследником с титулом, и мог вмешаться. Но он ответил, что «проблемы наших родителей нас не касаются, держись от этого подальше». А когда я указал ему, что наша мать страдает от побоев, он холодно заметил, что «она, должно быть, чем-то заслужила их».

– Он не стал ничего делать?! – Мое восклицание разносится по комнате. – Для собственной матери!

Мне так трудно представить эти жестокие и деспотические отношения между мужем и женой, несмотря на все привилегии и благополучие, полагающиеся элите, которые освобождают дворян от всех повседневных забот. Мои родители, хотя им и приходилось затягивать пояса, всегда вели себя влюбленно-романтично, на грани приторности. Помню, когда мне было двенадцать, как и Ридлану в тот ужасный момент его жизни, я застала их целующимися, а потом дразнила вечными «Фу-у-у!». Возможно, в том, что я выросла, надеясь на искреннюю любовь, есть и их вина – в тех ожиданиях, что они создали.

Рид же – в двенадцать лет – пытался защитить свою мать.

Кажется, хоть я и не выросла в роскоши, но в итоге повезло именно мне.

– С того дня я пообещал себе всегда присматривать за ней, где бы она ни была, – продолжает рассказывать он полным боли голосом. – Полгода я наблюдал, как он ее избивал, разрываясь между желанием вмешаться и страхом разозлить его еще сильнее. Я всегда прятался, как трус.

– Что еще мог сделать двенадцатилетний ребенок?

– Ничего. До того дня, как я из-за штор в гостиной увидел, как он тащит ее за волосы и кричит о письме, которое она написала, а он прочел. Он бросил конверт в огонь и крикнул: «Теперь ты мне заплатишь раз и навсегда», – и схватил ее за шею. Моя мать даже не могла кричать, так сильно он ее душил, и когда она обмякла в его руках, я подумал, что он ее убил. Я вышел из своего укрытия, схватил кочергу и со всей силы ударил его по голове. Не знаю, сколько раз я это сделал, помню, что слуги вырвали из моих рук кочергу и волоком утащили меня прочь.

– А ваша мать?

– К счастью, она всего лишь потеряла сознание и вскоре пришла в себя. Чарльз хотел запереть меня в Бедламе, но вмешался регент, который в то время был всего лишь принцем Уэльским, и они договорились, что меня лишат фамилии Уиндэм и вышлют из страны, отправив на флот.

– Регент смог вмешаться? – растерянно уточняю я.

– Он был одним из лучших друзей моего отца, часто приезжал на охоту в поместье, как будто к себе домой. Кроме того, я убил одного из членов Тайного совета, так что он решил, что должен лично разобраться в деле. С тех пор моя фамилия – Нокс, и вот уже восемнадцать лет я не общался с матерью.

– Теперь я понимаю, почему вы тогда в «Олмаке» сказали своему брату те слова.

– Тот, кто молча соглашается с несправедливостью, становится соучастником? – повторяет он.

– Вы не убили своего отца, – говорю я, беря его за руку, которая все еще лежит на моем колене. – Вы спасли свою мать. Это не делает вас чудовищем.

– Видеть, как раскалывается череп отца и мозги вытекают на ковер, – это зрелище до сих пор доставляет мне самое большое удовольствие. – Его лицо становится ближе. – И это делает меня чудовищем.

– Я не считаю тебя чудовищем, – заявляю я.

– Мы уже отказались от формальностей? – замечает он.

– У нас слишком много общих секретов, уже можно не притворяться из-за несуществующей социальной дистанции.

– Меня это устраивает, – соглашается он, пожав плечами. – Не в моей природе склоняться перед условностями.

– Ты слишком добрый для злодея.

Улыбка, появившаяся на его губах, выходит горькой и разочарованной:

– Но также слишком злодей, чтобы быть хорошим.

– Думаю, ты настолько привык к роли злодея, которую тебе дали, что свою хорошую сторону просто прячешь и показываешь людям то, чего они ждут.

– А кто нужен тебе, Ребекка? – спрашивает он, и его лицо так близко, а большой палец щекочет кожу моего бедра прямо над повязкой. – Злодей или хороший?

– Мне нужен настоящий Ридлан. Тот, что у тебя в сердце.

– Но у меня нет сердца, как ты недавно вспомнила.

– Давай выясним. – Я беру стетоскоп. – Сними с меня рубашку… эм… то есть сними с себя рубашку.

Его взгляд пронзает меня как электрический разряд.

– Я могу снять ее с нас обоих, с удовольствием.

– Свою, Рид, – шепчу я, смутившись от оговорки.

– Рид, – повторяет он, развязывая шелковый галстук. – Ты впервые меня так назвала. Много же времени понадобилось.

Правда, у меня это вырвалось машинально.

– Возможно, мне было нужно это время.

– Наконец-то, – замечает он, снимая рубашку через голову.

«Наконец-то», – думаю я.

Сглатываю, разглядывая его обнаженный торс, который выглядит будто нарисованным – во всех смыслах: игра света и тени от пламени камина подчеркивает мышцы его живота и загорелой груди. Кое-где виднеются полупрозрачные шрамы.

– Мои медали, – поясняет он, заметив, что я разглядываю их. – Это имеет смысл?

– Вообще-то меня больше интересуют татуировки, – говорю я, указав на замысловатые черные спирали, которые идут от плеча к плечу, переплетаясь на груди. – Где ты их сделал? – Я почти уверена, что в Лондоне 1816 года никаких тату-салонов нет.

– Их сделала Сун. Все мои татуировки от нее.

– Откуда Сун родом?

– Она была корабельной шлюхой на азиатском торговом судне, которое я захватил во время одной из своих первых атак на абордаж.

– И она стала твоей…

– Ей было четырнадцать, – перебивает меня он. – Острое зрение, внимательность – она стала моим лучшим перехватчиком. И татуировщиком, – добавляет он, указывая на грудь.

– А у тебя есть другие, которые я еще не видела? – спрашиваю я.

– Это предлог, чтобы заставить меня снять и штаны тоже?

– Нет, разве что сердце у тебя находится там. – Я скручиваю два цилиндра стетоскопа и прижимаю его одним концом к груди Рида, а к другому прикладываю ухо. – А теперь помолчи, даже если я прошу невозможного.

– Я собирался сказать тебе то же самое, Ребекка.

Я слушаю легкое и тихое биение его сердца. Машинально начинаю считать: раз, два, три, четыре. Этот звук такой обволакивающий и убаюкивающий, что я успокаиваюсь и расслабляюсь.

– Ну что, доктор? – спрашивает он. – Каков диагноз?

– Сердце есть, – подтверждаю я. – Хотя оно хорошо спрятано.

– А это хорошая новость или плохая?

– Я бы сказала, очень хорошая.

– Дай послушать твое. – И это не вопрос. Он протягивает ладонь, и я кладу в нее стетоскоп.

– Мне нечего скрывать, – замечаю я, развязывая ленту воротника и приспуская левое плечо ночной рубашки.

Рид прикладывает стетоскоп к моей коже и молча слушает, но единственное, что я чувствую, – это легкое касание кончиков его пальцев, которые лишь слегка дотрагиваются до кожи, пока он держит инструмент. Я обнаруживаю, что мне очень хочется его прикосновений, и хочется все больше. Я хочу чувствовать его везде.

– Сильно стучит, – тихо произносит Рид. – Как будто хочет выпрыгнуть из груди прямо мне в руку.

– Если так произойдет, не урони его, – произношу я, и горло сжимается.

Рид убирает стетоскоп и смотрит на меня:

– Быть может, я не из тех, кто внушает доверие, быть может, я успею в последнюю секунду, прямо перед тем, как оно упадет на землю, но я поймаю его. – Он подносит мою руку к своей груди. – А ты могла бы помочь достать мое.

Я ласково касаюсь горячей кожи, нежной точно шелк, прослеживая пальцем узор татуировок.

– У них есть значение?

– Это ветра, – отвечает он, – каждый виток – один из ветров.

– Что это за ветер? – спрашиваю я, касаясь спирали вокруг его левого плеча.

– Сирокко. Теплый ветер с юго-востока.

Провожу пальцем к спирали внизу:

– А это?

– Мистраль.

Я по очереди провожу пальцем по каждой линии на его груди, запоминая ветра: Австер Либеччо, Грегаль…

– Остался этот, – говорю я, указательным пальцем дотронувшись до тонкой линии в центре груди.

Ридлан улыбается привычной нахальной улыбкой:

– Поцелуй.

– Не смейся надо мной.

– Клянусь, так и есть. Спроси любого моряка.

– Ты единственный, которого я знаю.

– Тогда тебе остается только поверить мне: это северо-восточный ветер, холодный и сухой, который приносит хорошую погоду после бури. – Он кладет руку поверх моей, останавливая ее. – Кстати, о поцелуях. Если я не ошибаюсь, у нас было пари.

– Ты прекрасно знаешь, что не ошибаешься.

– Как я понимаю, на нас напали, как я и предсказывал.

– Но я тебя спасла, – возражаю я.

– И тем не менее я выиграл. – Рид наклоняется ко мне, его лицо все ближе. – И ты согласилась меня поцеловать. – Он заводит мне за ухо прядку волос. – А долг проигранного пари – долг чести.

– Я согласилась поцеловать тебя, да, но… в условиях пари не говорилось когда.

Ридлан прикусывает нижнюю губу:

– Это все уловки.

– А поскольку сроки не уточнялись, решать буду я.

– Ты сидишь в одной рубашке в моей постели и думаешь, что я не смогу получить то, что мне полагается? – Его рука скользит вверх по моей руке, обжигая кожу.

– Ты не станешь, – уверенно отвечаю я.

– Нет?

– Ты пират и предпочитаешь погоню захвату, – подначиваю его я.

– Ты права, – соглашается он и поправляет мою ночную рубашку. – Спокойной ночи, Ребекка.

На самом деле мои губы умоляют меня отдать ему долг. Рид – самый красивый и харизматичный мужчина из всех, кого я встречала, и меня тянет к нему как магнитом. Я действительно могла бы дать ему все, чего он захочет, здесь и сейчас. Но не так легко.

– Спокойной ночи, Рид. – Выскальзываю из кровати, и он, встав передо мной, завязывает мне ленточку на вырезе рубашки.

Кажется, мы так стоим целую вечность, но мне не хочется, чтобы он останавливался. И все же Ридлан ведет меня обратно в свой кабинет, к окну, которое уже стало моим личным входом в его дом.

– Спокойной ночи, – повторяет он, когда я перелезаю через подоконник.

– Мы уже попрощались, – замечаю я.

– Ты же знаешь, что оставляешь меня сейчас как на иголках?

– Разве ты не говорил, что если захочешь развлечься, то знаешь, куда идти? – поддразниваю его я. – Так иди, я же тебя не цепями удерживаю.

Он только качает головой, сдерживая смешок:

– Порой слова связывают крепче любой цепи.