47

– Добрый вечер, Ребекка, – приветствует меня Рид, когда я захожу к себе в спальню вскоре после ужина. Он лежит, растянувшись на моей кровати, сложив руки за головой и скрестив ноги, с видом человека, которому еще никогда не было так удобно.

– Рид, – выдыхаю я сквозь сжатые зубы, запирая за собой дверь на три оборота ключа. – Ты давно здесь? Тебя же могли увидеть!

– Я надеялся на более теплый прием, но если тебя интересует только это, то я немедленно удовлетворю твое любопытство: я здесь примерно десять минут, как только увидел, что твой дядя с кузеном сели в экипаж и уехали, полагаю, в «Уайтс». И нет, никто не мог меня увидеть, потому что, насколько я понимаю, вы дали слугам выходной. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. – На самом деле к этому моменту я уже должна бы знать, что Рид никогда ничего не делает, не просчитав прежде все вероятности в игре.

– Не хочешь прочитать письма Эмили, которые я расшифровал? – спрашивает он, помахав передо мной пачкой бумаг.

– Черт, конечно! – Я прыгаю на кровать и пытаюсь выхватить их, но он отводит руку.

– Ты что делаешь? – возмущаюсь я.

– А я не говорил, что будет легко. Если хочешь, чтобы я поделился с тобой плодами своих трудов, ты должна их заслужить…

– Ридлан Нокс меня шантажирует, как оригинально.

– Ридлану Ноксу нравятся обмены, – возражает он с лукавой улыбкой. – Особенно с тобой.

– Твои обмены начинаются, а потом неизвестно когда заканчиваются. – Я тянусь за бумагами, но он опрокидывает меня на спину и придавливает своим весом к кровати.

– Но ты не можешь отрицать, что я чрезвычайно старательно выполняю свою часть сделки. – Его лицо приближается к моему, и наши носы соприкасаются. – А пока мы могли бы начать с поцелуя.

– Боюсь, что поцелуй может отодвинуть расследование на второй план.

– Ты так считаешь? – подначивает меня он, его губы находятся на расстоянии дыхания от моих.

Я чуть приближаюсь и касаюсь его губ кончиком языка:

– Я ошибаюсь?

Он качает головой и вздыхает:

– Бери письма. – И перекатывается на спину рядом со мной.

Я просматриваю листы один за другим с растущим чувством вины, которое тяжестью ложится на сердце: Эмили просила меня о помощи, и ее сообщения с SOS все это время были заперты в ящичке моего стола, но я их даже не брала в руки. Не знаю, успела бы я спасти ее, когда попала в 1816 год, но чувствую, что часть ответственности лежит на мне.

«14 ноября 1815 года.

М. одержим деньгами. Не понимаю почему, у него всегда было завидное наследство, и все же он настоял, чтобы мой отец передал ему все мое приданое на следующую же неделю после свадьбы, хотя в контракте было указано, что он получит его тремя траншами раз в квартал».

«21 ноября 1815 года.

М. не посещал мою спальню с нашей брачной ночи. Страсть, которую он демонстрировал, когда ухаживал за мной, похоже, растворилась как дым. Он исполнил свой супружеский долг лишь в тот раз, и хотя я не эксперт, но ожидала большего пыла. С тех пор прошло не меньше двух месяцев. И как я смогу родить наследника?»

«3 декабря 1815 года.

Вчера М. пришел в ярость из-за того, что регент ограничил сферу влияния его титула, а следовательно, и его доходы. М. часто ругает принца Джорджа, даже вне стен дома, и, думаю, слухи дошли и до дворца».

«15 декабря 1815 года.

Я чувствую себя такой одинокой, запертой в этом поместье, моя единственная компания – это слуги. М. пропадает где-то по несколько дней. Он говорит, что занят важными делами в Адмиралтействе в Лондоне, но я думаю, что у него любовница. А может, и не одна».

«27 декабря 1815 года.

Мне пришлось спрятать драгоценности, доставшиеся мне от матери. Я заметила, что они исчезают из секретера, и подозреваю, что это М. их забрал. Никто из слуг не сможет разгуливать в таких бриллиантах. Не понимаю, что он с ними делает. Может, дарит своей любовнице?»

«8 января 1816 года.

Мы с М. сильно поссорились, и мне страшно. Он хочет продать поместье в Сомерсете, которое я унаследовала от матери, но без моей подписи это невозможно. Я не хочу, и он сказал, что лучше бы я умерла».

«22 января 1816 года.

Моя сестра невыносима. Наши отношения никогда нельзя было назвать хорошими, и одним из преимуществ брака я считала то, что мне больше не нужно жить с ней под одной крышей, а вместо этого она тут как тут. И ведет себя так, будто это она здесь хозяйка».

«2 февраля 1816 года.

Джемайма велела перенести мои вещи в крыло поместья дальше от комнат М. Я сказала, что господские комнаты принадлежат мне, но М. согласился с ней. Как будто он предпочитает Дж. мне».

И следующее письмо уже то, которое показал мне Рид.

«13 февраля 1816 года.

М(аксим) и Дж(емайма) вместе. Не знаю, как долго они встречаются, но подозреваю, что еще до нашей свадьбы. М. никогда ко мне ночью не приходит, так что я решила сама прийти к нему и застала их вместе в постели. Они не видели, что я заглядывала, и не знают, что я знаю, но я знаю. Теперь я поняла, почему он хотел, чтобы Дж. приехала погостить: это не ради меня».

«27 февраля 1816 года.

Теперь я даже не могу выйти из комнаты, за мной постоянно следят. Моя дорогая Пенни – единственная, кого я вижу. Им пока не хватило смелости забрать у меня еще и ее, потому что она не может говорить. Но я тайно учу ее языку жестов».

«7 марта 1816 года.

Я нашла секретный проход во встроенном в стену шкафу в одной из моих комнат. Никакой особой пользы от него нет, но, по крайней мере, я могу пойти на кухню и немного отвлечься. Мне хватает небольших развлечений: почистить фасоль или картофель. По воскресеньям всегда приходит молодой офицер Бенджамин Харлоу, кухарка – его тетя. Новое лицо, которое приятно видеть, и он приносит мне новости из внешнего мира».

– О, она пишет о Бенджамине, – говорю я. – Но Эмили не проявляет к нему особого интереса.

«21 марта 1816 года.

Через секретный ход можно подойти к стене кабинета М. Вчера к нему приходил Портер, судовладелец, и они говорили о каких-то проектах, которые очень дорого стоят. Я не понимаю, как М. может быть связан с кораблестроением».

«28 марта 1816 года.

Теперь П. приходит к М. каждую неделю. Я вижу из окна, как он подъезжает в экипаже, и прокрадываюсь в тайный проход, чтобы послушать их разговор. М. говорит, что может получить деньги от продажи моего поместья. П. замечает, что, если бы М. был вдовцом, продать его было бы гораздо проще. Мне страшно».

– Вот и мотив! – восклицаю я. – Максим мог убить Эмили, чтобы продать ее владения.

Однако Рид качает головой: мои слова его не убедили:

– Когда женщина умирает, не оставив наследников, приданое возвращается в ее семью, а не остается у мужа.

– То есть если Максиму нужны были деньги, то Эмили ему была важнее живой, а не мертвой, – размышляю вслух я.

– Главный вопрос – зачем Максиму так нужны были деньги? – продолжает Рид. – Я следил за ним, и он не играет в азартные игры, не делает ставок, у него нет открытых счетов в публичных домах Практически святой.

– Да, почему?

– Эмили даст ответ позже.

«3 апреля 1816 года.

М. сообщил П., что намерен украсть документы из Адмиралтейства, чтобы сделать копии. Не знаю, о чем речь, но кража документов из военного ведомства – это предательство. И зачем им нужны копии?»

«10 апреля 1816 года.

Я их слышала! М. вместе с П. хотят освободить из ссылки француза в обмен на обещание сделать его наместником Англии, как только он ее завоюет».

– Так это же тот заговор, который ты расследуешь! – восклицаю я. – Максим с Портером его разработали и профинансировали!

– Да, – подтверждает он. – И я бы никогда об этом не узнал, если бы ты не попросила меня о помощи в расследовании смерти Эмили.

– Ты бы сам обо всем узнал, Рид, – заверяю его я.

– Возможно, но не так быстро.

«17 апреля 1816 года.

Сегодня М. поехал в Лондон с Дж. Я воспользовалась его отсутствием и просмотрела его вещи. Муж убежден, что я не выхожу из комнат, и больше ничего не запирает. Я нашла кожаный футляр с чертежами и печатью Адмиралтейства. Я должна его остановить».

«24 апреля 1816 года.

Через две недели мы вернемся в Лондон, чтобы подготовиться к началу сезона. Я позабочусь о том, чтобы чертежи Адмиралтейства попали в „Кроникл“, для которой ты пишешь, так они смогут разоблачить заговор. Возможно, Бен сможет мне помочь».

«30 апреля 1816 года.

Пенни сообщила мне, что прачки в этом месяце не стирали тканевые повязки Дж. Сомневаюсь, что она стирает их сама, с ее-то брезгливостью. Мы считаем, что она ждет ребенка».

Я ошарашенно смотрю на Рида:

– Джемайма ждет ребенка от Максима Дювиля?!

– Возможно. Я уже ничему не удивляюсь. Читай дальше.

«2 мая 1816 года.

М. воспользовался тем, что мне пришлось собрать вещи для переезда в город, и забрал мои драгоценности – под предлогом, что их перевезут в сейфе. Думаю, я больше никогда их не увижу».

«3 мая 1816 года.

М. вне себя от того, что не может найти чертежи. Я отдала их Бену, чтобы он отвез их в Лондон. М. меня не подозревает, но уволил половину слуг в Дювиль-Даунс».

«5 мая 1816 года.

М. застал меня на кухне за разговором с Б. К счастью, я уже отдала ему чертежи. Теперь он запер меня в комнате его дома на Ганновер-сквер. Сказал слугам, что я больна, и за мной присматривает только Пенни. Никто из слуг в лондонском доме ее не знает, он представил ее как девушку, угодившую в беду, которой он дал работу из жалости».

«7 мая 1816 года.

Сегодня М. угрозами заставил меня подписать договор купли-продажи поместья моей бедной матери в Сомерсете. Его купил богатый, но неотесанный ирландец, владелец рудников. Он купил его за девятьсот тысяч фунтов. Я не должна была его подписывать, но жизнь мне дороже».

«9 мая 1816 года.

Мне страшно. Я боюсь, что со мной что-то случится, мне надо бежать».

– Это ее последнее письмо? – спрашиваю я Рида.

– Я расшифровал все, что ты мне дала. Если других у тебя нет, то да, это последнее.

Я удрученно вздыхаю:

– Тогда нам остается только спросить Пенни. Если она сможет при помощи языка жестов рассказать, что произошло, круг замкнется.

– Мы должны вытащить ее из Бедлама. Но ты не можешь забрать ее к себе, как и я.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Если бы мы приютили ее у себя, Максим непременно узнал бы.

– Или Джемайма. Помнишь, когда мы поехали в тюрьму к Бенджамину Харлоу и на нас напали?

– Конечно, – киваю я.

– Накануне мы были у Фрэзеров и сообщили, что собираемся в тюрьму Ньюгейт, поговорить с ним. Джемайма, наверное, рассказала об этом Максиму, и тот послал одного из людей Портера убрать нас с дороги.

Оглядываясь назад и прослеживая хронологию событий, я могу только согласиться.

– На данном этапе я считаю, что Аузония совершенно невиновна. Это не она пыталась меня отравить, драгоценностей от Максима она не получала, потому что у него роман с Джемаймой… И все же он открыто ухаживает за Аузонией. Не понимаю, почему он не может быть с Джемаймой, если ему нужна именно она?

– Подумай хорошенько: что такого есть у Аузонии, чего нет у Джемаймы? Дам подсказку: оно начинается на «д» и заканчивается на «и».

Блин, он же прав!

– Он хочет забрать ее деньги! Точно так же, как забрал приданое Эмили! – Мне в голову приходит ужасная мысль: – А что, если он захочет убить и Аузонию? – Она мне, конечно, не нравится, но и у презрения есть свои границы.

– Не исключено.

– Но мое приданое гораздо больше. Неужели ему не хочется заполучить его?

– Ты дочь маркиза, а он всего лишь виконт. Твой кузен никогда бы не одобрил брак с человеком ниже твоего статуса, – поясняет он. – Но позволь уточнить, тебе бы хотелось, чтобы за тобой ухаживал предатель, заговорщик и женоубийца?

– Еще не хватало! – возмущаюсь я.

– Потому что в ином случае я бы мог и оскорбиться, – замечает Рид. – Даже думать об этом обидно. Не понимаю, что я еще здесь делаю. Пожалуй, мне пора, – говорит он, садясь на кровати и будто бы собираясь вставать.

Я останавливаю его, обнимая за плечи:

– Поверь мне, Рид, никто, кроме тебя, мне не нужен.

– Ты могла бы использовать некоторые методы убеждения. Почему бы тебе не продемонстрировать их?