Глава 2

Утром подхватываюсь еще до будильника. Всю ночь мне снилось, будто хожу по кладбищу и пытаюсь что-то там найти, так что первым делом осматриваю свои ноги. Облегченно выдыхаю – чистые. На этот раз это был всего лишь сон.

Мать с отчимом собираются на работу – слышу, как они ходят по кухне и негромко переговариваются. Пересекаться с ними жЕления нет, так что выуживаю из сумки книгу и тихонько погружаюсь в чтение. Автор уже успел рассказать о том, что будет путешествовать с караваном и каким образом этот караван нашел, а теперь он приступает к закупке припасов в дорогу. Хорошо, когда есть деньги – если появляется желание побывать в пустыне, просто берешь и делаешь это.

После того, как родители уходят, немного выжидаю и бегу в туалет. А потом решаю, что раз уж я проснулась раньше будильника, значит, ничего плохого не случится, если использую это время для собственного удовольствия и немного почитаю.

Когда будильник все-таки звенит, с сожалением прячу книгу в сумку и натягиваю платье. Снова повторяется то же самое, что и каждое утро - бегу в хлев доить корову, кормлю собаку, выгоняю корову к стаду и возвращаюсь в дом, где растапливаю печь и убираюсь. Кормлю свинью, затем кур. Заношу яйца в дом, а потом четыре из них перекладываю в миску и иду к бабе Мане.

Когда подхожу к ее калитке, меня прошибает – я же вчера в этом доме слышала голос. А вдруг он и сегодня там будет? Покрываюсь мурашками. На то, чтобы открыть щеколду и зайти во двор, требуется собрать все свое мужество. Каждый следующий шаг дается с трудом и все во мне этому противится.

Помощь приходит с неожиданной стороны в виде козы – пользуясь моей невнимательностью, она подкрадывается с тыла, издает радостное блеяние и начинает нестись наперерез. Это придает мне как решительности, так и живости. Сама не замечаю, как захлопываю за собой дверь сенцев.

Проверяю яйца – все целы. Видимо, сказывается трехлетний опыт взаимодействия с этим пакостным животным – что бы я ни делала, но тарелку буду держать максимально осторожно. Перевожу дыхание, стучусь и вхожу внутрь дома.

Поздоровавшись с бабой Маней, ставлю яйца на стол. Выслушиваю ее благодарность и уже поворачиваюсь уходить, как снова слышу мужской голос: «Достань! Достань его! Он тут!». Вздрагиваю, страх накрывает такой сильной волной, что бросаюсь прочь почти ничего не соображая, и последующие события проходят словно мимо моего сознания.

Вот я выскакиваю во двор, где замечаю неподалеку радостную козу. Вот она кидается на меня с воинственным кличем. Резко делаю делаю шаг в сторону, пропуская животину в незакрытые сенцы и запираю там. Вот я, примчавшись почти бегом домой, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Меня пронизывает страх. Сердце судорожно пульсирует где-то в горле, и кажется, будто еще немного и оно, не выдержав нагрузки, прекратит биться. Становится зябко. Обхватываю себя дрожащими руками в попытке согреться. Это не помогает. Появляется ком в горле, который мешает полностью вдохнуть. Чувствую, как мне перестает хватать воздуха. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол. Начинает казаться, будто на этом все и закончится. Что прямо здесь и сейчас я умру…

Внезапно из нашей общей спальни выходит Рой, который просит:

– Отойди! Я в туалет хочу!

Это заставляет меня сделать над собой усилие и подняться. Подхожу к умывальнику, набираю в ладони холодной воды и умываюсь. Но прийти в себя помогает даже не это, а чувство, что я не могу определить, сколько времени провела, сидя на полу. Иду в спальню и проверяю. К моему облегчению, если я потороплюсь, то все еще могу не опоздать. Бужу Дана, помогаю ему одеться, чтобы было побыстрее, и отправляю в туалет.

Жарить что-либо времени нет, так что перемешиваю творог с малиновым вареньем, раскладываю по тарелкам, добавляю по ломтю хлеба и стакану молока, и мы завтракаем. Думаю о том, что, видимо, схожу с ума. Я снова услышала этот голос! Снова! Баба Маня хоть и стара, но слух у нее отменный – оба раза бы отреагировала, если бы слышала то же, что и я. Да и спрятать мужчину в комнате негде. К тому же, в деревне невозможно никого утаить, здесь сплетни - любимое развлечение, поэтому все шпионят за всеми! Если бы приехал кто-то новый, мать бы нам уже все уши об этом прожужжала.

Почему это со мной происходит? За что? Чем я это заслужила? Может, именно так и сходят с ума?

Йон уже дожидается на улице. Мы отводим мальчишек к их бабке и отправляемся в школу. Парень пытается меня растормошить, но у него не получается. В конце концов, он оставляет меня в покое.

Когда подходим к тропинке, по которой можно обойти озеро, нерешительно прошу:

- Может, пойдем сюдой?

- Еще роса не спала… - начинает произносить Йон, но потом всматривается в мое лицо и бодро заканчивает: - Хочешь по тропинке – пойдем по тропинке.

- Спасибо, - слабо улыбаюсь я.

- Я вижу, что с тобой что-то происходит. Хочу, чтобы ты знала, я всегда готов тебя выслушать и всегда буду на твоей стороне. Ты ведь это знаешь?

- Конечно, знаю.

- Хорошо. Как только будешь готова мне все рассказать…

- Спасибо, Йон, - перебиваю я.

Он пожимает плечами и больше ничего не произносит.

Весь путь до школы пытаюсь припомнить, встречала ли я описание странностей, похожих на мои, где-то раньше, но память буксует. Жаль, что наша школьная библиотека состоит всего из одного небольшого стеллажа, на котором лишь учебники, несколько сборников сказок и автобиографии значимых для истории персон. Может, в библиотеке дома у Йона найдется что-то нужное? Но раньше выходных туда попасть не получится – если не заберу вовремя близнецов, бабка нажалуется матери, и мне влетит.

После первого урока к Йону подходит Таэта и важно произносит:

- Мои родители организуют в субботу посиделки – накроют нам стол в саду. Соберемся с ребятами и пообщаемся, песни попоем, страшилки порассказываем. Пойдешь?

- А ты всех приглашаешь или только меня? – интересуется Йон.

Таэта бросает на меня злобный взгляд и сквозь зубы цедит:

- Всех.

- Ты пойдешь? – поворачивается ко мне Йон.

Мысли начинают лихорадочно метаться. Предложение очень заманчивое – после каждых посиделок еще недели две обсуждают, что интересного на них произошло. Очень бы хотелось пойти… но мать меня еще ни разу не отпускала. А вдруг в этот раз она наконец-то отпустит? Хотелось бы, но это маловероятно. А если я сейчас скажу, что не приду, а мать все-таки разрешит?

- Лия? – прерывает мои размышления Йон.

- Я пока не знаю. Может и пойду.

- Тогда я тоже пока не знаю, - Йон обаятельно улыбается Таэте, отчего щеки той слегка краснеют.

- Буду ждать, - быстро произносит она и возвращается на свое место.

Во время занятий размышляю о том, что было бы разумно показаться лекарю или хотя бы травнику. Но ближайшие живут в городе, и если травник еще может посмотреть бесплатно, лекарь так добр не будет. Мать на него денег явно не даст, да и вообще, лучше ей ничего не рассказывать – чего доброго действительно отправит в приют, а мне всего год дотерпеть осталось, и я смогу уехать из дома уже как молодой взрослый.

Но даже если каким-то образом раздобуду денег, все равно остается вопрос, как добраться до города.

Один из работников поместья отца Йона в выходные возит туда молоко, масло, сметану и прочие молочные продукты, но он берет с собой всего пару человек, и у него на несколько недель вперед расписана очередь. К тому же, он наверняка спросит, зачем мне туда нужно. Про травника я ему рассказать не смогу – если узнает, попрется вместе со мной, чтобы потом было о чем посплетничать. А если совру, что нужно что-то купить, он расскажет об этом матери, и у нее наверняка появятся ко мне неприятные вопросы. Можно, конечно, до тракта дойти пешком, а потом надеяться, что кто-то подвезет, но это плохой план – местность у нас не особенно оживленная, так что можно никого и не встретить, а караванщики незнакомцев на дороге не подбирают из опасения, что те засланы бандитами.

А что если травник скажет, что я действительно сошла с ума? Наверняка, чтобы вылечить такое, нужно много денег. Может, я смогу их заработать, если после окончания школы устроюсь на работу? Гораздо вероятнее, что просто закончу так же, как те слабоумные и бродяги, которые просят милостыню и спят под заборами. Не уверена, что получится долго скрывать свое состояние. Или получится?

Возвращаемся из школы снова по тропинке. Жду, что Йон возобновит расспросы, но он этого не делает, хоть и выглядит задумчивым.

Мать сегодня вернулась пораньше, и когда мы с детьми открываем дверь, нас встречают аппетитные запахи. Чувствую облегчение оттого, что можно сегодня не готовить и пораньше сесть за уроки.

Мать радостно приветствует близнецов, расспрашивает их, чем они сегодня занимались, и обещает налепить к вечеру пирожков с вареньем. Мелкие этому очень рады – такая вкуснятина бывает у нас не часто.

Кажется, будто у матери сегодня очень хорошее настроение, поэтому посомневавшись, все-таки решаюсь подойти к ней и задать вопрос:

- Мам, у Таэты в субботу будут посиделки. Можно мне пойти?

Ее глаза вспыхивают:

- Какие еще посиделки?! Ты еще слишком мала для этого!

- Но… - едва слово вылетает, понимаю, что только что совершила серьезную ошибку.

Оказываюсь права - мать переходит на крик:

- Никаких но! Еще не хватало, чтобы ты по парням шастать начала в твоем-то возрасте! Оглянуться не успею, как уже в подоле принесешь! Нет уж! Вот вырастешь, в свой дом жить уйдешь, и делай что хочешь! А пока ты тут – не бывать этому! Никакого разврата под моей крышей! Ишь чего удумала, дрянь! – она откидывает крышку одного из сундуков и швыряет в меня несколько носков. - Если так много свободного времени, возьми вон носки лучше заштопай! И угораздили меня Боги такую лентяйку родить! Все бы тебе веселиться!

Она продолжает свою речь, а я смирно стою и смотрю в пол, чтобы не показать, насколько же меня злят ее слова. Стараюсь пропускать их мимо ушей, но не всегда получается. Молчу, наученная горьким опытом – стоит сказать хоть слово поперек, можно не только затрещину схлопотать, но и орать мать будет гораздо дольше.

Молчу, хотя хочется ей ответить, что я вовсе не лентяйка – и учусь хорошо, и по дому помогаю. Хочется ей ответить, что не просила меня рожать, и не виновата в том, что она это сделала. Что если она не хотела меня растить, нужно было после смерти бабушки сдать в приют, а не забирать к себе. Мне кажется, что единственная причина, по которой мать меня не отдала – побоялась осуждения знакомых. Если то, что она меня оставила у бабушки, начав жить с новым мужем, еще как-то могли принять, приют точно бы не одобрили.

Было время, когда я размышляла, где мне будет лучше – здесь или в приюте. Тяжело жить в семье, в которой чувствуешь себя лишней никому не нужной обузой. В приюте я бы понимала, почему меня никто не любит, а тут...

От того, чтобы все-таки попроситься в приют, меня остановили слухи о том, будто там каждый сам за себя и часто бьют более слабых. Да и сложно решиться изменить что-то пусть и плохое, но привычное, на полную неизвестность. Но, наверное, даже не это перевесило чашу весов - учитель закончил с высокими баллами столичную Академию и прозябает в нашей дыре только благодаря деньгам отца Йона, а вот как будет с обучением в приюте - большой вопрос. Конечно, лучше было бы не полагаться на слухи, а поговорить с кем-то, кто там был, но в ближайших деревнях таких нет, а как найти иначе, я не знаю. Может, и правда, мне бы там лучше было, и зря я на это не решилась? Теперь уже поздно узнавать.

Мать, наконец, заканчивает свой монолог и приказывает:

- Марш к себе! И чтобы носки до завтра были заштопаны!

Молча собираю носки с пола и ухожу в комнату. Достаю из прикроватной тумбочки иголку с ниткой и принимаюсь за работу. Если она сказала, что все должно быть сделано сегодня, лучше так и поступить, иначе мне снова придется выслушивать ее крики. К тому же, лучше это сделать сейчас, пока еще света хватает.

Штопаю и чувствую, как к глазам начинают подступать слезы, а обида шевелится с новой силой.

Я ведь не просила о многом – всего лишь разрешить один вечер повеселиться. Но даже этого мне нельзя.

По щеке скатывается слезинка и это отрезвляет – жалость к себе бессмысленна. Если всякая ерунда начала приходить в голову, лучше заняться чем-то более полезным – например, вызубрить правила правописания или даты по истории. Останавливаюсь на последнем. Кладу тетрадку рядом с собой так, чтобы ее видеть, и начинаю совмещать полезное с полезным.

К моменту, как мать зовет ужинать, остается заштопать только один носок.

Ждем, пока отчим съест первую ложку, а потом приступаем к еде.

К этому времени мать вновь вернулась в благодушное настроение и во время ужина она выглядит очень оживленной: расспрашивает детей, чем их кормит бабушка; рассказывает, что одна из коров захромала и прочую ерунду. Отчим важно кивает и иногда вставляет короткие реплики, дети ведут себя эмоционально и сыплют вопросами, а я молчу.

Мне кажется, что сейчас нахожусь здесь, но в то же время меня словно нет. Ко мне никто не обращается, на меня никто не смотрит. Словно я невидимая. Иногда хочется перевернуть тарелку, опрокинуть стул, издать какой-то громкий звук. Хочется, но никогда не осмелюсь – не тянет лишний раз видеть неприязнь и выслушивать ругань.

Думаю о том, почему к близнецам она хорошо относится, а ко мне – нет. Что со мной не так? Чем я это заслужила? Можно бы было подумать, что я не ее ребенок, но бабушка рассказывала слишком часто о том, как мать мной забеременела и как пыталась оставить на пороге дома отца на второй день после моего рождения, и если бы не бабушка – оставила бы. Такое нарочно не придумаешь.

Доедаю и тихонько ухожу из-за стола – мне еще штопку закончить нужно, а потом уроки сделать.

Беру в руки шитье и чувствую, что глаза снова на мокром месте. Что-то я сегодня совсем расклеилась – давно со мной такого не было. Думала, что все уже давно отболело, но…

Внезапно слышу тихое: «Ты хорошая девочка. Не грусти. Не слушай ее – она это не со зла».

Слезы мгновенно высыхают. Страх сковывает так сильно, что не могу заставить себя пошевелиться. Тревожно прислушиваюсь – не раздастся ли голос снова? По прошествии нескольких минут начинаю успокаивать себя тем, что мне послышалось. Что не было ничего. Показалось. Это, как ни странно, помогает. Постепенно оцепенение проходит, и я возвращаюсь к штопке. Очень хочется, чтобы весь этот день оказался всего лишь страшным кошмаром. Жаль, что это невозможно.

Сон сегодня не идет. Размышляю, как бы мне заработать денег. Иногда к нам в деревню заезжают скупщики за грибами, ягодами, теплыми носками, резными деревянными ложками, дарами сада и огорода, но мне нечего им предложить.

Если я продам что-то из нашего огорода, мать это, мягко говоря, не одобрит.

Чтобы вязать, нужны нитки, а их у меня нет. Те, что остались после бабушки, я уже давно использовала, а новые мне никто не купит – мать сама вязать не умеет, а носками, шапками, шарфами и прочими варежками нас снабжает мать отчима.

Могла бы насобирать грибов, но где бы я их хранила? Если в нашем погребе, то мать сперва наорет за то, что я не рассказала, а потом начнет расспрашивать. Если признаться, что на продажу, она начнет выпытывать, зачем это мне деньги, а признаться ей я не смогу.

А вдруг я теперь постоянно буду слышать голоса? Что если это продолжиться и дальше? Смогу ли я продержаться еще год? Они вроде мне вреда никакого не чинят, но есть в них что-то настолько жуткое, что волосы встают дыбом и невозможно не бояться. Не уверена, что получится контролировать страх.

Пока единственное перспективное направление – попробовать все-таки в выходные попасть в библиотеку родителей Йона. Насколько я помню, там очень много книг. Неужели хотя бы в одной не смогу найти что-то про свой случай?.. Так не люблю туда ходить! Кажется, будто все – начиная от матери Йона и заканчивая служанками – смотрят на меня так, словно я какое-то гадкое насекомое, которому тут не место. Но я сейчас не в той ситуации, чтобы привередничать – как-нибудь перетерплю.

Может, стоит рассказать Йону правду? Так хочется, чтобы был хоть кто-то, с кем я могу это обсудить и поделиться своими страхами. Но, а вдруг он мне не поверит? Вдруг подумает, что я свихнулась, и перестанет со мной общаться? Это было бы ужасно! Лучше не рисковать. Нет, Йону я ничего не расскажу.