Глава 7

— О, Господи, что с твоим носом? — восклицает сестра, как только я прохожу внутрь кабинета.

— Нос, как нос. Будь добра, слезь с моего кресла, Вика. Я, кажется, говорил тебе уже сотни раз — не заваливаться в мой кабинет, когда вздумается и тем более не крошить жратвой на моем рабочем столе.

— У тебя слишком хорошее кресло, чтобы им не пользоваться в твое отсутствие, — пробубнила Вика, стряхивая крошки со стола.

— Как видишь, я уже здесь. Давай, кыш отсюда.

— Жмот, еще и братом зовешься, — обиженно бросает она, как только я занимаю свое место. Включаю компьютер и загружаю программу. Правда, вовремя останавливаюсь, ловя на себе цепкий Викин взгляд.

— Чего стоим надо мной?

— Ну просто интересно, что с твоим носом. Скажи и я уйду.

— Говорю: если сейчас не сядешь на диван или не уйдешь отсюда, я тебя уволю. Ясно?

— Ладно, ладно. Только будешь так со мной себя вести, я тебе не расскажу кое-что важное.

— Если важное — это то, что завтра мама устраивает ужин с очередной кандидаткой мне в жены, то это не новость.

— Блин, ты уже знаешь, да?

— Нет. Просто об этом нетрудно догадаться, когда это происходит каждый третий вторник нового месяца.

— Да ты стратег. Не ходи, она страшная. Видела ее фото. Ни сисек, ни жопы и волосы жидкие. Пучеглазая какая-то.

— Да я и не собирался.

— А еще у нее волосы короткие, — поднимаю взгляд на Вику. Вот это что-то новенькое. Только ленивый не знает, что я люблю длинноволосых. Мама — не исключение. Это же в каком она отчаянии, что перешла на короткостриженых. — Ну под каре. Еще и блондинка.

— Ну все, тогда вообще без вариантов.

— И я про тоже. Андрюш?

— Что?

— Ну а что все-таки с носом? — тянет к моему лицу руку.

— Парковочное место вчера не поделил. Немного подрался.

— Видимо мужик был сильным.

— Охрененно сильным. Кулак что надо, а по виду так и не скажешь. Хрупка…ий.

— Тут гематомка. Он хоть не сломан?

— Нет. Я рентген делал.

— О! Вы оба тут, — синхронно переводим взгляд на дверь. Матерь Божья! Машинально прикрываю рукой нос. — Андрюша, мне кажется, медбрата Альберта все же надо уволить. Он портит репутацию клиники.

— Тебе кажется, мама. Я сам разберусь, что и кто портит в моей клинике, — последнее особо подчеркиваю. Вот он самый главный и жирный минус работы с родственниками. Знал, но наступать на собственные грабли — это святое.

— Нормальный мужчина не носит лосины, если он только не балерун. На него косятся пациенты.

— Это не лосины, мамулечка, а узкие штаны. Вспомни о толерантности, — не раздумывая, встревает Вика, отходя от моего стола, чем я и пользуюсь.

— Хуерантности. Заколебали со свой толерантностью. Суете ее куда ни попадя.

— Мама, фу, не матерись, — восклицает сестра.

— Поддерживаю Вику, фу, мама.

Дальнейший их треп я не воспринимаю. Пытаюсь абстрагироваться, пристально всматриваясь в экран монитора. Нос расхерачила и тут же свалила, судя по времени выписки. Еще и на ночь глядя. Бестолочь. От чего-то я был уверен, что она не уйдет до предполагаемой ранее выписки. Что-то вроде протеста, специально останется, еще и реально жалобу накатает, по хрен что без оснований. А на деле — ушла сразу после того, как и я. Возможно, испугалась, что разбила мне нос, поэтому и сверкнула пятками. С этим можно безусловно поиграть. Какова вероятность того, что за два дня она остыла? Даже если нулевая, все равно адрес, равно как и ее номер телефона, у меня в данный момент на экране.

— Ты вообще меня слушаешь, Андрей! — навожу камеру мобильника на экран монитора и щелкаю данные.

— Да, мама. Слушаю. На ужин не пойду. У меня куда более важные дела. Между прочим, с длинноволосой и очень даже красивой девушкой.

— А что у тебя с носом?! — вскрикивает мама.

— У Викуши спроси. Все, всем чао-какао. Вика, не забудь закрыть дверь.

А вот он один из плюсов не работать на дядю — уйти тогда, когда хочешь.

* * *

Если меня спросят зачем я все это делаю — не отвечу. Сам не знаю. В тридцать восемь бегать за женщиной, это уже ни в какие ворота не лезет. Тем более за женщиной, которая этому не слишком рада. Вдобавок за той, которая расхерачила мне нос. Вид у меня, мягко говоря, не очень. Только слепой не заметит, что со шнобелем что-то не так. Хорошо хоть кругов под глазами нет и на том спасибо.

Азарт, интерес? Да. Но ведь не настолько чтобы получать от этого в нос, тем более ни за что. Мне вот это все на хрен не сдалось. Только почему-то тянет как магнитом. То, что я сейчас делаю — идиотизм чистой воды. И нет, дело не в симпатии к женщине и даже не в том, что я собираюсь наведаться к ней домой, а в том, что я покупаю синие цветы. Она наверняка брякнула про синий цвет просто так. Ирисы — вообще не ее цветы. Какие-то маленькие и неказистые. Но других синих — тупо нет. Вот красные шипастые розы — идеальны для нее. Но покупать то, чем мне могут расхерачить еще и другие части тела, вообще не логично. Так можно и без глаз остаться. Сказала синий — будет тебе синий. В принципе, мне это на руку.

Ровно в восемь я вышел из машины и потопал к подъезду. Первое, что меня удивило, это то, что мне открыли дверь в подъезд, даже не спросив по ту сторону домофона «кто там». Второе — сама многоэтажка и подъезд. Для человека, с легкостью отдающего за несколько дней пребывания в клинике по двести косарей — вонючий лифт, в котором, судя по запаху, кто-то только что испражнился, и совершенно темный подъезд — это все, по меньшей мере, странно.

Позвонив в дверь, откровенно говоря, я ожидал, как минимум, «пошел на хрен», когда мое лицо-таки увидят в глазок, но уж точно не то, что мне откроют почти сразу. Не Лена, а ее дочь. Косяк. Полный и безоговорочный. Надо было купить девчонке хотя бы шоколадку.

— Боже, это мама вас так, да? — восклицает Саша, прикладывая руку ко рту. — Офигеть. Простите, у нее, наверное, рука соскользнула. Или что-то другое соскользнуло. Чем она вас?

— Кулаком.

— Ой, чего это я. Проходите, вы же к ней, — пропускает меня внутрь. А вот это мой козырь. Саша мне безусловно симпатизирует. — Давайте цветы, я в вазу поставлю. Обувь только снимите, а то вам еще и ноги повредят, — улыбается девчонка, забирая из моих рук цветы. — Я шучу. Мама не кровожадная и не бьется, не знаю, что на нее нашло. Она хорошая. И не потому что моя мама. Просто она, правда, хорошая.

— А я не говорил, что она плохая. Мы все иногда поступаем не так как нужно, равно как и говорим то, что не стоило бы.

— Нет, так не пойдет, — рассматривая меня с ног до головы, констатирует она. — Я ваши кроссовки спрячу, если не возражаете.

— Зачем?

— Так надо.

— А ты почему дверь открываешь кому попало?

— Я думала, что это мама. Она должна вот-вот прийти. Домофон машинально нажала, а в глазок посмотрела. Пойдемте в гостиную. Ну вот, — стоит и мнется, как только мы заходим в комнату. — Вы пока тут постойте, я быстро вернусь.

Зачем «постойте» я так и не понял. Мельком стал осматривать квартиру. Судя по количеству дверей, в ней три спальни, плюс гостиная. Размеры гостиной впечатляют — просторно и очень светло. Все выполнено в светлых тонах. Исключением стали плазма на стене и камин черного цвета. Очень мало безделушек и то, что можно увидеть в квартире двух девчонок. Если бы не заколка на журнальном столике и единственная фоторамка на камине, ни за что бы не сказал, что в квартире обитают женщины. Беру рамку в руку и только сейчас понимаю, что это электронная фоторамка, в которой не одна, а похоже десятки фото. В основном на всех снимках Саша. Лены — мало, исключительно в тандеме с дочерью. И лишь одна фотография — соло. Белое летнее платье, красивый загар на лишенном косметики лице, и волнистые распущенные волосы. Офигенное фото. И волосы другие. Не прямые, как видел я трижды. Трижды! Я видел ее всего три раза?! Охренеть.

— Красивая у меня мама, да? — слышу голос позади себя.

— Красивая, — подтверждаю я и ставлю фоторамку обратно на камин. — Тебе точно одиннадцать? — уточняю, как только Саша принимается застилать белый диван покрывалом.

— Еще три с половиной месяца и двенадцать. У меня ДР в январе. Вы не подумайте, что я намекаю на то, что вы грязный. Просто мама часто садится на диван в белье. Любит в трусах ходить по квартире, ну и поваляться на диване. Ну все, можете присаживаться. Чай, кофе и сладкое, это когда мама придет. Садитесь быстрее, мне надо кое о чем вас спросить, пока ее нет. Вы тоже можете задать по-быстрому любые вопросы.

— Прям-таки любые? — уточняю я, присаживаясь на диван.

— Ну вы задавайте, а я разберусь, — деловито сообщает она, рассматривая меня с ног до головы. — Ой ладно, вы же хотите спросить, где мой биологический отец и был ли он когда-нибудь в моей жизни. Нет, не было. Знать не знаю кто он и где. Я интуитивно чувствую, что мама об этом не хочет говорить, поэтому не интересуюсь тем, кто не интересуется мной. Вы мне нравитесь, — неожиданно произносит она. — Возле мамы всегда ошивается много мужиков по работе, но все, кого я видела, вообще не фонтан. А вы какой врач? Я как-то забыла спросить. Хирург?

— Почти. Гинеколог.

— Блин, а мама знает?! Соврите и скажите, что терапевт. А как-нибудь потом, когда уже будете женаты, а даже лучше с большим животом — что-нибудь типа, «любимая, у меня для тебя новость, я приму у тебя роды, на самом деле я — гинеколог». Потом вы снова получите в нос, но, когда родится ребенок, хлопоты настолько вас поглотят, что мама смирится с тем, что вы ковыряетесь в чужих… женщинах. И все будет гуд.

— Во-первых, я в них не ковыряюсь. Во-вторых, твоя мама знает, что я гинеколог. В-третьих, ты, конечно, забавная, но не стоит так форсировать события.

— Вы про свадьбу и пузо?

— Точно.

— Другой бы сказал, что готов на маме жениться, хочет от нее детей, а меня уже обожает и готов удочерить, а вы — нет.

— Все? Мне тогда уходить? — вполне серьезно спрашиваю я, но вот улыбки скрыть не могу.

— Конечно, нет. Вот, если бы вы так сказали, я бы вас сама выгнала. Терпеть не могу, когда лапшу на уши вешают, как в кино. В жизни все по-другому. Я это даже в неполные двенадцать понимаю.

— Хорошо, что понимаешь.

— А у вас дети есть?

— Нет.

— Странно. А женаты когда-нибудь были?

— Был.

— Давно? — все так же деловито интересуется девчонка, заправляя за уши распущенные волосы. Сейчас вдруг заметил, что все же есть что-то общее между ней и Леной.

— Очень давно. Почти двадцать лет назад.

— Пипец. А сколько вам лет?

— Тридцать восемь. Женился по залету на втором курсе университета. Развели как лоха.

— А залета не было?

— Не было. Я ж говорю — лошара.

— Блин, а вот и кино. А долго с ней жили?

— До окончания университета. Пять лет, короче.

— А зачем?

— Ну как это зачем, она использовала меня, я — ее. Она мне готовила и убирала, да и… я не знаю можно ли при тебе слово «секс» произносить.

— Можно, конечно. Вам ли не знать, что некоторые и в одиннадцать рожают.

— Точно, в общем его не надо было искать на стороне, очень удобно было. Готовят, убирают, ну и все причитающиеся к семейной жизни. Для студента-медика, которому все это делать не хочется, да и тупо некогда, это было прям то, что надо.

— Как интересно…

— Что именно?

— Что вы так просто и честно об этом говорите.

— Правду вообще говорить — проще. Потом не запутаешься. В восемнадцать этого не понимаешь, в тридцать осознаешь, в сорок этим активно пользуешься.

— Вы мне точно нравитесь. Мне кажется, маме такой как вы и нужен. А она вам точно нравится? Ну это так, мало ли нравилась, а после того, как немного испортила ваш нос, разонравилась и вы хотите ей отомстить?

— Нравится. Я — не мстительный, хотя происшествием с носом воспользуюсь.

— Это как?

— Ну как она меня сейчас встретит?

— С метлой?

— В лучшем случае. А я скажу, что она мне нос сломала и это есть на камерах. Поставлю ей ультиматум, либо мы в четверг идем на совместную прогулку, либо я напишу на нее заявление.

— Да вы опасный человек. Мне это нравится, — потирает ладони друг о друга. — Но вы же не напишите, если мама все же не пойдет?

— Нет, конечно. Да и в палате нет камер.

— Ааа… ладно, запоминайте пока она не пришла. Мама не любит, когда ее зовут по имени «Лена», ни в каких интерпретациях. Леночка, Ленуля, Ленка — нет. Если Ленок, то вообще — крышка. Для всех ее зовут — Анжела. Не знаю почему она до сих пор не поменяла имя. Никто в принципе не знает ее настоящего имени, если не брать в руки паспорт. Для всех она Анжела Георгиевна и точка, — какая она на хрен Анжела?! — Мама очень любит чипсы, колбасу и сахарную вату. Вообще она всеядна. Очень любит покушать, но занимается спортом. У нас есть спортивная комната, поэтому мама стройная. Она очень боится насекомых и темноты. Обожает песенку «Чунга-Чанга». Когда ее слышит, прям светится от счастья. Любит Федю. Это единственный наш мужчина, поэтому если вы не любите…

— Какой Федя?! Кто мне два дня назад говорил, что «мама ни с кем не встречается»?

— Я. И я не договорила, поэтому если вы не любите котов — соврите, что любите. Федя — это кот. Ой, это мама, — суетливо бросает Саша, вскочив с дивана.

Иду вслед за ней и впервые не знаю как себя вести. Я тупо забыл про наличие в доме ребенка. Какой бы смышленой девчонка ни была, она — ребенок. А при ребенке не скажешь и не сделаешь открыто того, что хотелось. Хотя при ней и Лена будет вести себя явно не как агрессор.

— Не стойте здесь. Идите в первую справа по коридору дверь. Мама и так зла, что я с вами разговаривала про сосиски, а тут бац и впустила вас в дом.

— Это плохая идея — прятаться в чужом доме.

— Почему?

— Ты, кажется, фильмы смотришь. И заканчивается это всегда плохо.

— Так я же наоборот подведу маму к тому, что у нас гости, и до этого скажу что-нибудь хорошее. А потом за вами приду. Не бойтесь. Я не вляпываюсь в дурацкие ситуации. Мама туда не зайдет, сто пудов. Я наизусть знаю ее путь и действия после работы. Все, все, идите. Я за вами приду. Первая дверь справа.

Видимо, разум во мне сдох, если я ведусь на такую хрень. И тем не менее, решаю последовать указу девчонки. Первая дверь справа оказалась ванной. К счастью, большой и страдать от замкнутой комнатушки мне не пришлось. Присел на бортик ванны и стал прислушиваться к разговорам. То ли стены хорошие, то ли просто молчат, но ничего не слышно. И только спустя пару минут я услышал очень четкое у самой двери:

— Поставь пока чайник.

И… звук открываемой двери. Никогда я так быстро не перелезал в ванну. Шторка стала моим спасением. А затем и звук льющейся в раковину воды. Лена просто моет руки. Не беда.

— Саш, почему опять нет туалетной бумаги?

— Забыла, прости, — очень глухо доносится голос Саши.

А бумага ей зачем? Пытаюсь вспомнить, а был ли в ванной унитаз? Был! Ладно, не проблема. Пожурчит и хрен с ним. Ну а если бомбежка, то тоже можно пережить, в конце концов, не сардельки же с кефиром.

«Мама туда не зайдет сто пудов». Да конечно. Не хрен было вестись на это. Сам идиот! Однако, быть просто за куском шторы — фигня. А вот как в замедленной съемке наблюдать за тем, как в ванну забирается голая Лена — полный атас. «Привет. У меня закончилась вода, вот решил у вас помыться». Кажется, это единственное, что пришло мне в голову. Но похоже отупел не только я. Надо признать, что Лена, смотря на меня, впала в ступор. И только спустя несколько секунд рассматривания друг друга, она сильно зажмурила глаза. Резко их открыла, передернула головой и, снова устремив на меня взгляд, потянулась ко мне рукой. И только взяв меня за подбородок, взглянула на меня осознанно. Она любит песенку Чунга-Чанга, когда ее слышит — светится от счастья. Ну светись, Ленка.

— Чунга-Чанга, в жопе три гвоздяяя, Чунга-Чанга, вытащить нельзяяя. Чунга-Чанга, в жопе динамииит, Чунга-Чанга, он уже гориииит…